Чтение онлайн

Из-под размозженного бревна высовывалась кисть со скрюченными пальцами. Буров опустился на корточки, сдул с руки пепел. Манжетка гимнастерки. Наколка-звездочка между большим и указательным пальцами. Кто-то из наших: Он потащил за холодные липкие пальцы — и вместе с Карпухиным отшатнулся: рука подалась, потому что тела не было. Была одна рука, оторванная по плечо; пальцы сведены предсмертной судорогой, кость раздроблена, рукав изодран, стойкий запах гниения.

— А это… остальное? — отупело спросил Карпухин и заглянул на дно воронки. —

Нету, ей-богу, нету… Человека захоронили, а руку оставили?

— Саша, у кого была наколка на правой руке?

— Звездочка наколота у старшины Дударева. Не он ли?

— Еще у политрука была звездочка…

На селе сигналили уже не одна, а две автомашины. Лунную землю полосовали лучи фар — рыжим по голубому.

— Саша, а чью шинель мы подобрали? И не полюбопытствовали… Взгляни! — сказал Буров, понимая: говорит и делает не то, что нужно, сейчас надо без промедления уходить с территории заставы, покуда немцы их не зацапали.

— Есть, взглянуть, товарищ сержант, — сказал Карпухин и, распотрошив скатку, отвернул воротник. На вшитом кусочке полотна химическим карандашом: «Ф. Лобанов». Буров сказал:

— Учились с ним в Ленинграде, в школе младших командиров…

— Мировой был человек сержант Лобанов.

— Был.

— А куда мы идем, товарищ сержант?

— Я же сказал: на службу.

Он пропустил Карпухина и пошел сзади метрах в пяти, наблюдая за местностью и за бойцом. Так они отправлялись в секрет сутки назад. Луна, плеск Буга, бульканье ручья, шелест листвы, лесная прохлада. Все так — только фашисты на нашей земле, только война. Если слова имеют цвет, то у этого, у войны, он черный. А может, и багровый.

В лещиннике, у ключа, Буров раскрыл гранатную сумку, и Карпухин раздул ноздри, сглотнул слюну, поплевал на руки. Буров разломил надвое краюху, ножом разрезал сало:

— На, подкрепляйся.

Карпухин с жадностью зажевал, а у Бурова засосало под ложечкой, затошнило от запаха пищи. От всего теперь его тошнит — от курева, от трупного запаха и от съестного, тоже интеллигент выискался. Он понюхал лук, переборол дурноту. Карпухин гудел:

— От харч!

— Сбавь тон, не шуми. И темп сбавь. На голодный желудок нельзя быстро есть. Разжевывай.

— Есть, остыть, товарищ сержант! Хотя и трудненько это: сутки с гаком не жрамши…

Запив ключевой водою, они выкурили по папироске. Буров растоптал окурок, поправил автомат.

— Подкрепился? Так вот: из пограничников заставы живые мы двое. И участок свой не покинем, будем охранять границу.

— Охранять? — переспросил Карпухин. — Она ж… это самое…

— Ну, не охранять — очищать от фашистов. И дожидаться подхода своих.

— А они подойдут?

— Должны, — сказал Буров. — А мы должны встретить их на вверенном участке как положено.

— Так-то оно так. Да с оружием, опять же с боеприпасами швах.

— Добудем у противника! А швах, между прочим, словцо немецкое. Обозначает: слабо.

— Пропади оно пропадом,

коли немецкое… Тьфу!

Дозорная тропа, по которой хожено-перехожено. Трава мокрая: роса. Безлюдье. С востока — отзвуки пушечной пальбы, за лесом — зарево, по небу блуждают сполохи. На северо-восток проходят самолеты с зажженными бортовыми огнями, оттуда, из-за Буга. С бомбами. А где же наши самолеты, наши танки и орудия? На подходе, нелепо же у линии границы держать полевые войска. Подойдут и шарахнут немца: не суй свиное рыло в наш советский огород! Это изречение висит на стене в ленинской комнате, в рамке, Лазебников оформлял. Не висит — висело.

На голове Карпухина смутно белели бинты. Он оступался, поскальзывался, ворчливо поминал черта и бога. Бурова хряскало и кололо в коленке. В животе — тяжесть, будто кирпич проглотил, и эта тяжесть пригибала, сутулила. Буров распрямлялся, приглядываясь и прислушиваясь. Никого и ничего подозрительного.

Вчера они с Карпухиным шли по дозорке: сторожко, ступая на пятку, плавно перекатываясь на носок, теперь же как попало, шаркая, загребая. Нет-нет и хрустнет сучок. Непорядок, но выдохлись.

Отдохнуть бы малость. Набраться силенок. Так и сделают: доберутся до охотничьего домика посреди глухоманной топи; немцы могут туда и не заглянуть.

— Товарищ сержант, неужели мы вдвоем остались от заставы? — спросил Карпухин. — Может, еще кто уцелел? Из нарядов? Какие были на границе, как мы с вами.

— Вряд ли.

— Почему же вряд? — вдруг заспорил Карпухин. — Очень даже вероятно! Не убитые, просто пораненные. А то и вовсе живые-здоровые блукают, как мы с вами. Может, натолкнемся на своих.

Пограничники шли затылок в затылок по межболотной тропке. Она податливо чмокала, а ступи с нее чуток — провалишься и пропадешь. Буров отшатнулся: по пояс в болоте стоял человек. Он был мертв, голова запрокинута, будто человек разглядывает звездное небо с багровыми отсветами пожаров. Шея в загустевшей крови. Одна петлица оторвана с частью воротника, на другой — три треугольничка. Старший сержант, узбек ли, казах, судя по робе — из стройбата, что возводил доты. Как его сюда занесло, на топь? Умер, видимо, от ран, болото засосет — и хоронить не потребуется. Оружия при сапере не было, но на тропе валялся подсумок, набитый винтовочными патронами. Карпухин поднял его, а Буров вытащил из нагрудного кармана погибшего документы, в тисненой обложке — партбилет.

— Товарищ сержант, а товарищ сержант… Вот говорун, неймется ему.

— Что?

— А про нас командование не забудет? Может, податься на восток?

— Ты что, Карпухин? Наши чекистские законы не для тебя писаны? Пограничник не имеет права оставить вверенный ему участок границы! Без приказа. А приказа не было. Ни из комендатуры, ни из отряда.

— Так-то так…

— Запомни: подмогу будем ждать здесь. И будем охранять участок заставы, бороться с нарушителями, то есть с немцами.