Чтение онлайн

И опять Буров колотил прикладом, что-то кричал, падал, вставал.

Немцы отступали, отстреливаясь. Пограничники гнали их, стреляли им вслед, пока не раздалась команда Завьялова:

— Товарищи, назад в траншею!

В траншее Буров наткнулся на старшину Дударева и Мишу Шмагина. Прислонясь к обшитой жердочками стенке, они перевязывали друг друга: Дударев бинтовал Шмагину запястье, а тот ему предплечье. Буров постоял возле них, — спросил, не требуется ли его помощь. Дударев, морщась от боли, сказал:

— Не требуется. Проверь свое отделение и занимай

окоп.

Немцы скрылись в кустарнике, где у них нарыты окопы. Серо-зеленые бугорки — трупы. Кричал раненый, которого бросили немцы; его крик постепенно стихал, словно бы впитывался в землю.

На западном и южном участках обороны пограничники еще стреляли. Отдышавшись, Буров огляделся. Дымовая туча в небе, а под тучей правое крыло казармы, где ленинская комната, канцелярия, дежурка, — все это разрушено фугасными снарядами; левое, где столовая и спальни, полусгорело. Сгорел командирский флигель, обломки стен в термитных ожогах, кирпич обуглился от зажигательных снарядов. Стропила как черные кости. Размочаленные бревна блокгауза, поваленные столбы с обрывками телефонных проводов. В саду воронки, воронки, вывороченные с корнем яблони и вишни, засыпанный глыбами земли сруб колодца. И над селом дым пожаров, немцы били и по селу, по мирному жилью. И хотя село было далековато, Бурову показалось, что от того дыма першит в горле, разъедает едкой горечью.

На западе и юге перестрелка тоже прекратилась. Было оглушающе тихо, слабо потрескивала горящая древесина. Солнце палило. Дрожало, переливалось марево, напоминая текучую воду. Выпить бы глоточек!

Буров завернул в ячейку к Лазебникову. Ефрейтор сидел на ящике из-под патронов, подтянув коленки к груди, и носовым платком протирал окуляры снайперки.

— Живой?

Лазебников не переставал протирать оптический прицел и безмолвно шевелить толстыми кровоточащими губами.

— Водички не найдется? — спросил Буров.

— Найдется. Одначе напоминаю, товарищ сержант: политрук приказал воду выдавать «максимам» и раненым, остальные прочие добывают самостоятельно. Я, например, добыл у обер-ефрейтора в рукопашной. — Обычно общительный, добрый, развеселый, Лазебников был мрачен, зол и груб. — Вот фляга, пара глотков ваша.

Буров хотел было отказаться, но плеск во фляжке заставил протянуть руку. Он отхлебнул из плоской, в суконном чехле посудины, прополоскал рот и горло, а затем проглотил.

В окоп протиснулся Карпухин. Присвистнул.

— А я тоже не прочь испить водицы! Можно, Валерка?

— Валяй, — отозвался Лазебников, пряча платок и берясь пересчитывать обоймы. — Только не до дна. Оставь и мне.

— Послушай, ефрейтор, — сказал Буров. — Мы с Карпухиным на заставу пробились недавно. Что тут и как?

— А то не видите? Обыкновенно. В четыре утра шарахнули по заставе, да просчитались, сволочи: за полчаса из комендатуры прискакал посыльный и лейтенант Михайлов по тревоге поднял нас, развел по блокгаузам и окопам. А ежели б снаряды и мины обрушились на сонных, а? Ежели б мы в постельках нежелись, а? Но

и так досталось… Тяжелым снарядом разворотило северный блокгауз, почти всех там побило насмерть, и командирских жен побило…

— Надю и Марину?!

— А лейтенанта первый раз ранило в плечо потом в ногу, потом в живот — тоже в штыковом бою. Сперва немцы пустили против нас роту, а сейчас вот чуть ли не батальон. С утра мы отбили пять атак. Убитых и раненых много…

— Федя Лобанов живой? Что-то я не вижу его после контратаки.

— Поранен. Но воюет… Тяжелораненые — те лежат в овощехранилище, там устроен и склад боеприпасов. Держится застава! Но дело худо: колодец завалило, кухня разбита, аптечка сгибла в канцелярии…

Речь Лазебникова ровна, буднична, лишь порой он кривил рот, и слова теряли четкость, смазывались. Но вот Лазебников сложил обоймы в подсумок, оживился:

— Мишка-то Шмагин выкинул фортель: автоматчика захватил в плен! В первой рукопашной оглоушил прикладом по кумполу и уволок к нам! Пленный калякал по-русски!..

— По-русски? Побожись! — Карпухин изумлен.

— Не шибко грамотно, а понять можно. Из немцев Поволжья он, пацаном уехал с родителями в Германию… Так он показал: германский генштаб отводил на ликвидацию советских погранзастав тридцать минут. Этот поволжский немчик недоумевал, почему мы до сих пор не сдались…

— Шлепнуть бы его! — Карпухин выматерился.

— Опоздал ты, Сашка, — сказал Шмагин. — Немецким снарядом нашего бывшего соотечественника разорвало на клочки.

В траншее говор. Буров высунулся из стрелковой ячейки: идет политрук Завьялов, за ним старшина Дударев. У политрука левая рука на перевязи, на скуле глубокая ссадина, фуражка и лицо припорошены кирпичной пылью, глаза запавшие, колючие, с нестерпимым блеском.

Буров собрался доложить политруку о прибытии с границы, но тот опередил, сурово произнес:

— Товарищи, атака отбита. Готовьтесь к следующей. Используйте передышку: раскопайте завалы в траншее, проверьте исправность оружия, правилен ли прицел… Не тратьте зря патроны, подпускайте фашистов, чтоб стрелять наверняка. Пойдут танки — в ход связки гранат… Приказ Родины: стоять насмерть!

Он зашагал по траншее, но, обернувшись, прибавил:

— Без нужды не собирайтесь в группы. Снаряд ахнет — всем крышка. При артобстреле надо рассредоточиваться…

Он удалялся, горбясь и оступаясь, и Буров подумал: «Как же политрук без Марины-то будет?» И еще подумал о том, что его встреча с Завьяловым произошла не так, как представлялось.

Карпухин сопровождал Бурова до его окопа. Откашливался, сплевывал. Потом сказал:

— Кабы не немцы, товарищ сержант, мы бы с вами выспались после наряда, пообедали…

— Пятнадцать тридцать на часах, — сказал Буров. — По распорядку дня мы бы занимались строевой подготовкой.

— Я испил водицы, и взыграл аппетит… Рубануть бы теперь супа горохового, перловой каши с мясом… Что у нас было бы на обед?

«Как он может распространяться сейчас о жратве?» — подумал Буров, но сказал: