Чтение онлайн

— Везде? Или только среди тех, кому неведома истина относительно…моей роли в этой истории?

— Иногда я думаю, что вы иезуит — такой же, как и те, что пытались навязать мне свои идеи, но сумели всучить лишь вашу развесёлую компанию своевольных сволочей, — Карл тоже предпочитал откровенный разговор, без тумана, и это мне импонировало. — Но всё же кое-что внушает оптимизм. К примеру, мне нравится ваша откровенность. В отличие от гетмана, вы не виляете и не обещаете несбыточного.

— Это хорошая причина, чтобы прислушаться к моим словам, ваше величество.

— Что вы предлагаете?

Заключить союз с царём Петером?

— Найдите аргументы против, ваше величество, и мы их обсудим.

Честно сказать, я ждал возмущения. А швед…рассмеялся.

— Я бы предпочёл обсудить аргументы за подобный комплот, — сказал он. — Это было бы любопытно.

— Тем более, что подобной политической конфигурации совершенно точно не ждут ни в одной стране Европы, — сказал я, включив всё обаяние мазепиного голоса. — Возможно, что иные персоны могут пребывать в изрядном опасении самой возможности подобного…соглашения. Хотя, зная те персоны, рискну предположить, что они точно не ждут от вашего величества благоразумия и политической воли.

— Возможно, мне бы стоило ещё раз…повстречаться с теми персонами, — Карл ощерился, словно пёс. Как же он предсказуем… — Но боюсь, что, заключив соглашение с братом Петером, мне придётся считаться с этими господами как с союзниками. А это меня ни в коей мере не устраивает.

— А это, ваше величество, вполне подлежит обсуждению.

— Всё-таки вы ничуть не меньший подлец, чем гетман, — усмехнулся швед, и в его взгляде я увидел диковинную смесь — презрения и одобрения.

— Я, ваше величество, политик. А эти слова — к сожалению, синонимы…

У каждого человека есть своя слабина. У Карла она тоже была, и я на неё надавил: этот охотник за славой, ввиду невозможности наказать Петра за своё поражение, готов был заключить союз с кем угодно, чтобы поставить на место европейскую коронованную шушару. Эти ребята, кстати, языки за зубами удержать не смогли, издевались над Карлом как могли. И всё это регулярно доводили до сведения VIP-пленника. Ничего удивительного, что он был на них изрядно зол. И вот тут Пётр придумал, как у нас говорили, «многоходовочку», которую он и довёл до моего сведения, чтобы я передал Карлуше.

Единственное слабое её место — сам Карлуша. Уж слишком он импульсивен, подвержен минутным переменам настроения. На него нужна надёжная узда. И я, скрывая вздох, подозревал, что этой уздой Пётр Алексеич сделает именно меня.

Вот какая ирония судьбы! Мазепа почитал за счастье променять гетманство на маеток из рук шведа, а теперь сам швед попадёт в зависимость от «Мазепы».

«Хитро ты выкрутил, — Иван Степаныч оценил ситуацию. — И что ныне затеял?»

«Если ты думаешь, что я стану с тобой откровенничать, в новых-то условиях, то ошибаешься, — ответил я, параллельно обсуждая со шведом предложение Петра и запретив Мазепе „подслушивать“. — Одно скажу: на моём месте мог бы быть ты сам — если бы не был иудой».

«Знаю, не любишь ты меня, — в голосе Мазепы послышался едкий смешок. — Но совета бы послушал. Всё ж поопытнее тебя буду… Держался бы ты подалее от коронованных особ. Они — словно жернова каменные, сотрут тебя в муку».

«А я не зёрнышко, чтобы между жерновами

скакать… Слушай, помолчи. Без тебя тошно».

Он действительно замолчал. И даже не пытался просить, чтобы я «дал доступ» к органам зрения и слуха… К себе в апартаменты я вернулся выжатым, как лимон: Карлуша как обычно помотал нервы прежде, чем согласился на некий компромисс, который я зафиксировал в письменном виде, а он в знак своего согласия подмахнул автограф. Ожидаемо поплохело, пришлось обращаться к медикам. И когда я уже засыпал под действием их снадобий, произошло то, что напугало меня до холодного пота.

В момент между бодрствованием и сном я ощутил, что руки начали двигаться — помимо моей воли. Осознав, что происходит, я мгновенно собрал волю в кулак и вернул контроль над телом.

Блин, вот это хреново. Крайне хреново.

«Боишься? — я услышал мерзко хихикающий голос Мазепы. — Надо правильно сторону выбирать, тогда и страха не станет».

«Вот, значит, как… Ну, что ж, я этого не хотел, но придётся решать проблему радикально».

«Застрелиться надумал? А за церковной оградой быть похороненным не опасаешься? В ад попасть?»

«Это лучше, чем тебе на откуп всё отдать…»

Напугался я нешуточно, сон сразу как рукой сняло. Не говоря уже о том, что сердце с перепугу начало отплясывать тарантеллу — со всеми полагающимися в моём случае побочными эффектами. Иван Степанович всё с тем же мерзеньким хихиканьем пытался вернуть управление своим организмом, а я отбивался как мог… Разумеется, я разбудил и челядь, и медиков. За поднявшейся суетой кое-как прошло время до рассвета, и я наконец с облегчением обнаружил, что Мазепа больше не пытается перехватить управление. Точнее, пытается, но то ли из сил выбился, то ли ещё что-то мешает… Во всяком случае, я получил передышку.

Надолго ли?

1

— Что ж тебя устроит, гетман? — хитрая ухмылочка Александра Даниловича действовала на меня как красная тряпка на быка, приходилось прилагать титанические усилия, чтобы не сорваться. — Или ста пятидесяти тыщ мало?

— Можно подумать, я себе в сундук те тыщи покласть собираюсь, — проворчал я. Самочувствие было, прямо скажем, «ниже плинтуса», но Меншикова «гетман Мазепа» встречал при полном параде, устало восседая в неудобном кресле образца начала восемнадцатого столетия. — Ныне расходы предстоят великие, а значит, и деньги потребуются в немалом числе. А где их взять, если не с доли, тобой обещанной? Богат я, как для Малороссии, да с твоим богатством разве сравнюсь? Не гневи Бога, Александр Данилович.

— А ежели иначе повернуть? — предложил этот прощелыга. — Ежели ты мне записки станешь подавать, что купить надобно или кому заплатить, а я рассчитаюсь?

— Полно, Александр Данилович, я ещё в полном разуме, чтоб наличными деньгами, а не расписками расплачиваться. Двести тысяч, и мы в расчёте. Четверть золотом, прочее серебром. Никаких расписок и заёмных бумаг.

— Что ж ты, гетман, словно в калашных рядах торгуешься? — Данилыч был неприятно удивлён моей неуступчивостью. — Не един ты о благе Отечества печёшься, и у меня расходов немало.