Испанка
Шрифт:
— Что ж такого! Концепчьона ведь любит меня…
— Ну, а герцог де Салландрера, наверное, будет метить гораздо выше… Поэтому-то надо ловко выспросить
Концепчьону и узнать, не сватался ли уж за нее какой-нибудь вельможа.
— Сватался., я и сам это знаю.
— Кто? — написал слепой.
— Наш общий старый знакомый!
— Кто такой?
— Граф де Шато-Мальи, теперь герцог с огромнейшим состоянием, которое перешло к нему после смерти его дяди, которого чуть было не женили на парфюмерше Маласси… помнишь ведь?
Слепой кивнул
— Но этому герцогу отказали, — добавил Рокамболь.
— Это понятно, потому что дон Хозе был тогда жив, — писал слепой, — но теперь его уже нет на этом свете, и месяца через два…
Он отступил и написал особенно ясно следующие три слова:
— Вот где опасность.
— О! Она есть еще и в другом месте, — добавил Рокамболь.
— Где же?
— Я тебе говорил, дядя, что Баккара в очень хороших отношениях со всем семейством герцога.
При имени Баккара сэр Вильямс вздрогнул; и на ere лице внезапно изобразился гнев.
— Ну, — сказал Рокамболь, — если уже я начал, так надо же и кончить… Баккара, то есть нынешней графини Артовой, нет теперь в Париже… Она уехала в начале прошлой осени в Россию и воротится в будущем месяце; ее ждут со дня на день… как видишь, я собрал верные справки.
— Дальше? — написал опять слепой.
— Я уже не раз встречал многих из лиц, знавших виконта де Камбольха и маркиза дона Иниго де Лос-Монтеса. Я так изменился, что никто из них не узнал меня в коже маркиза де Шамери… но графини Артовой я все-таки опасаюсь…
— И хорошо делаешь, — написал слепой.
— Два года тому назад Баккара была на водах в Висбадене, где и познакомилась с семейством герцога де Салландрера. Граф Артов подружился с герцогом, и хотя у Баккара достало такта не сопровождать своего мужа в свете, но её принимают семейно в отеле де Салландрера. Герцогиня и Концепчьона очень любят ее. Именно граф Артов и представил им молодого герцога де Шато-Мальи.
Сэр Вильямс нахмурился.
— Вот видишь, дядя, — сказал Рокамболь, — не выходит ли из всего этого, что у тебя счастливая рука, потому что ведь это ты свел всех этих людей.
Сэр Вильямс глубоко вздохнул.
— Итак, Баккара снова примется за дело… она уже раз отлично надула нас и опять надует, если мы только не примем мер предосторожности.
Вильямс энергично кивал головою в знак своего полного согласия.
— Слушай же, дядя, — продолжал Рокамболь, — я, конечно, не осуждаю твоей вражды к милому братцу, графу де Кергацу, но полагаю, что тебе не худо бы отказаться от нее хоть на некоторое время… Эта вражда не приносит тебе ровно ничего, кроме несчастия. Если бы ты поменьше занимался своим братцем-филантропом и побольше Баккара, то у тебя, наверное, остались бы целы и глаза и язык. Может быть, — добавил Рокамболь, безжалостно насмехаясь, — ты бы, наконец, удалился с твоею красоткою Сарой куда-нибудь в провинцию.
При имени Сары Вильямс побледнел.
— Э-ге! — улыбнулся опять Рокамболь. — Да ты все еще не забыл ее… а?
Лицо
— Ну, — продолжал Рокамболь, — так давай же составлять план, которым отомстим за тебя графине Артовой и вместе с тем вознаградим твою мудрость выдачей тебе Сары.
Сэр Вильямс сделал такое живое движение, которое сразу показало всю его зверскую радость. Рокамболь посмотрел на часы.
— Мы потолкуем об этом вечером, — сказал он, — теперь одиннадцать часов, а я должен ехать на похороны дона Хозе, так как я получаю после него наследство, состоящее из его невесты.
Ровно в полдень печальная колесница выехала со двора отеля де Салландрера.
Вереница траурных карет стояла около отеля.
За колесницей следовала карета, где сидели герцог де Салландрера и испанский священник — духовник герцогини.
Герцог был угрюм и убит горем и как будто провожал смертные останки своего единственного сына.
Когда поезд подъехал к церкви Маделэн, где должно было происходить отпевание, все провожавшие гроб были поражены бледностью герцога и нервною дрожью всех его членов.
В толпе пробежала зловещая фраза:
— Герцога убила смерть дона Хозе, он не проживет и трех месяцев!..
Во время печальной церемонии Рокамболь с зятем стояли позади всех гостей, рядом с прислугой герцога, которая переносила гроб с колесницы в церковь.
Мнимый маркиз выбрал с намерением это место.
Он надеялся встретить здесь черного грума Концепчьоны.
И не ошибся.
Негр стоял в первом ряду ливрейных лакеев, и в ту самую минуту, как Рокамболь, по примеру прочих, подошел и окропил катафалк святой водою, негр взял кропилку из его рук и проворно сунул ему бумажку.
После отпевания тело дона Хозе поставили во временный склеп, так как оно должно было быть отправлено в Испанию, — и потом все присутствующие молча разъехались.
Герцога де Салландрера внесли в карету на руках. Он был без чувств.
Через час после этого Рокамболь вернулся домой и прочитал сэру Вильямсу записку от Концепчьоны, которую ему сунул негр.
«Маркиз и друг! Мы уезжаем завтра в Салландрера провожать тело дона Хозе д'Альвара, которое должно быть погребено в фамильном склепе герцогов де Салландрера.
Я не могу и не хочу уехать, не повидавшись с вами. Сегодня в полночь приходите к калитке у бульвара Инвалидов.
— Что ты на это скажешь, дядя? — спросил Рокамболь.
Сэр Вильямс написал:
— Надо идти!..
— Еще бы… но я спрашиваю относительно этой записки?
— Я скажу, — написал слепой, — что ты сделаешь очень хорошо, если припрячешь все эти письма. В случае неудачи, если Концепчьона вздумает забыть тебя в Испании или даже выйти замуж за герцога де Шато-Мальи или за кого-нибудь другого, ты тогда будешь иметь возможность положить их в свадебную корзинку. Это производит всегда надлежащий эффект.