Искры
Шрифт:
Так они и стояли несколько мгновений — высокие, прямые, могучие русские рабочие люди, и действительно казалось, что вот они поведут плечами, подымут еще немного свои головы — и раздвинется соломенное это сооружение, посыплется, как труха, а они шагнут через нее и пойдут, пойдут своей дорогой, как два великана, и от их тяжких шагов загудит земля.
— Да, брат, я понимаю тебя, — ответил наконец Чургин, — силу эту твою. Береги ее, она нужна будет партии. И, как говорится, боже тебя упаси растрачивать эту силу на всякие пустяки. Придется решительно
Они крупно шагнули через порог клуни.
Звезды дружно высыпали на небе и мерцали разноцветными огоньками.
В лицо им дул мягкий степной ветер.
На следующий день после завтрака Игнат Сысоич отвез Чургина на станцию. Возвратившись домой, он для храбрости выпил немного и пошел к сватам договаривать приданое.
Нефед Мироныч приготовил сто пудов пшеницы, корову, десять овец, а триста рублей денег он отдал Алене еще накануне.
Когда Игнат Сысоич увидел огромные закрома Загорулькиных, у него глаза разбежались. В амбаре свата было не менее трех вагонов зерна — чистого, ядреного, желтого, как янтарь. И он, как бы шутя, спросил:
— Это и все — сто пудов? Я больше, по-твоему, в своем закроме не видел?
Нефед Мироныч о приданом не договаривался, и будь его сват богатый казак, он этим не ограничился бы. Но Игнату, вряд ли когда собиравшему такое зерно, он с усмешкой ответил:
— Что ж, сват, может быть, ты и видал в своем закроме сотню пудов, да только эта пшеничка стоит твоих двухсот. Ты свою почем продавал? По шесть гривен за пуд, а эта девять стоит, не меньше.
— Почем я продавал, это мое дело, а только я не согласный на сто пудов, как хочешь, — обидчиво заявил Игнат Сысоич. — Такой красавице-девке, единственной дочке, ты отделяешь сто пудов? Это же чистая страмота выйдет, как люди узнают!
— Да ты сам, что ли, дочку мою берешь, что носом крутишь? Где Леон будет ее, в чертях, прости бог, сеять? Между трубами теми вонючими на заводе? Все одно поедят — и на том ей конец, пшенице.
— И опять же это не твое дело, сват, что с ней Леон будет делать, — не сдавался Игнат Сысоич. — Может, он продаст ее да хату поставит?
— На хату я дал три «катеринки».
— Три «катеринки»! — насмешливо повторил Игнат Сысоич. — Подумаешь, велики деньги. Ты вот что, сват: не скупись, а прибавляй еще сто пудов, и на том делу конец.
Нефед Мироныч вывел его под руку из амбара и закрыл дверь на замок.
— Раз так, ни пуда не дам, — с досадой проговорил он. — Поглядите, люди добрые, какой богач объявился: хлеба ему мало, денег мало. Что ж ты думаешь, я все хозяйство тебе отдам, а сам, может, впридачу, в работники к тебе пойду?
Яшка и Алена с матерью были на базу, выбирали корову: Яшка понимал толк в коровах, выбрал самую лучшую — симменталку и вывел ее во двор.
Нефед Мироныч, увидав симменталку, задрожал от досады:
— Эту не дам. Эта дает молока два ведра
— Вот и хорошо: и хозяев накормит и себя оправдает. Нельзя так, батя, — попытался Яшка усовестить отца, — и так люди называют нас жилами.
Игнат Сысоич с готовностью поддержал его:
— Правильные речи, Яша. Люди, конечно, скажут: на всю округу живут, а дали, мол, бабку, а не корову!
Нефед Мироныч сел на порожек амбара и опустил голову. Яшка подошел к нему и стал уговаривать:
— Не срамитесь, батя. Ну, что такое для нас с вами одна корова или сто пудов хлеба?
— Он двести требует, сват этот, жадоба анафемская.
Алена, услышав эти слова, недовольно сказала:
— А вы, батя, сколько думали хлеба дать? Меньше как двести пудов мы не возьмем.
— Вот видишь, сват, — подхватил Игнат Сысоич. — Невестушка тоже на меньшее не согласна.
Вмешалась в разговор и Дарья Ивановна и беззаботно махнула рукой:
— И-и, Мироныч, мы еще наживем! Все одно его нам, хлеба того, не поисть.
— Делите сами. Можете все отдать, — раздраженно бросил Нефед Мироныч и пошел прочь, но вдруг остановился, окинул всех лютым взглядом и крикнул:
— Это ж грабеж! Разорить меня хотите? С сумой пустить хотите, а потом командовать батькой, как работником, будете? Вон с моего двора! Вон говорю, не то запорю всех! — И пошел на всех с поднятыми кулаками, но Яшка встал перед ним, грубо сказал:
— Отец, можете ничего не давать. Я дам все. Но вы больше не нужны нам с Аленкой. — И, взяв Алену под руку, он пошел со двора и позвал перепуганного Игната Сысоича.
Нефед Мироныч в ярости ударил ногой корову:
— На баз, тебе сказано! — Потом подбежал к овцам, разогнал их по двору, приговаривая: — Кать, вам сказано, а то всех порежу, треклятые!
Дарья Ивановна закрыла глаза фартуком и пошла в землянку, всхлипывая.
— Опять сбесился? Брешет, отдаст, все отдаст, теперича некуда податься, — встретила ее старая Загорульчиха и, стукнув костылем, повелительно крикнула: — Нефед, отдай все! Нечего трубу жалеть, коли хата сгорела.
Перед вечером работник Нефеда Мироныча доставил Дороховым все, что хотела Алена, и сверх того пару быков.
У Игната Сысоича при виде такого добра зажглись в глазах огоньки. Ну, теперь-то он заживет как и полагается! И он не знал, куда садиться и что говорить от радости.
— Вот оно, девка, счастье, а? И кто бы мог подумать, скажи на милость? — поделился он с Марьей своей радостью, но Марья-то знала, что он мечтал об этом приданом два года.
— Так-таки, не ждал? — насмешливо переспросила она. — Хоть бы не брехал на старости лет.
— А хоть бы и ждал. Что тут плохого? Но чтоб про такое добро, про закром хлеба, быков-четвертаков, триста рублей, отару овечек… И в голове не было про это, — уверял Игнат Сысоич, и с этой минуты у него только и дум было, как он теперь выйдет в люди. Мысленно он уже видел в своем дворе и лобогрейку, и веялку, и амбары с хлебом.