Исход
Шрифт:
— Здесь — где?
— В городе. Давно пора было к папе ехать.
Сашку передернуло от ревности. Может, сказать? Нет, не время, не сейчас.
— А мама хочет? Уехать?
— Да. Все время говорит.
Поев, Никита заклевал носом и опять задремал. Саша ушел в гостиную, сел на пушистый серый ковер, покрывавший комнату от стены до стены, и стал смотреть на спящую Глашу.
Неужели обманула? Какая же загадка управляет душой этой женщины, что даже за одиннадцать лет изматывающей, исступленной любви он не смог разгадать
Не стал долго разглядывать Глашу — это казалось чем-то не очень чистым, чем-то исподтишка, будто он каким-то образом использовал ее беззащитность.
Пошел на кухню и выпил еще водки, понимая, что любовь проявляется острее не в момент физической близости, не в сексе и сплетении пальцев, не в стихах и балладах. Высшую любовь познаешь, охраняя сон своей женщины и ребенка.
К вечеру проснулись. Глаша чувствовала себя разбитой, и Сашка с трудом уговорил ее выпить пятьдесят граммов. Никита выклянчил у матери мультик. Она сдалась, решила побаловать, хоть и понимала, что нельзя ему сейчас. Сашка принес в детскую плеер, подсоединил к маленькому телевизору, и они втроем посмотрели «Тачки» и всего «Винни-Пуха». Вот от этого я бежал все эти годы, думал Сашка. И неужели случайный пьяный трах и гудящая с похмелья голова лучше того, чтобы сидеть с семьей, обнимая жену и сына, и смотреть мультики? Какой же ты дурак, Саша.
Никита долго не мог уснуть, выспался днем. Пока Глаша его укладывала, Сашка смотрел новости. Говорили, что все хорошо, но нельзя выходить на улицу. В Европе слажали только итальянцы, у них все вышло из-под контроля. Немцы были молодцы. Французы называли задержанных интернированными. Их лагеря были похожи на дешевые гостиницы, в каких Сашка жил студентом, путешествуя по миру с двумя сотнями баксов.
Показали репортаж из Африки. В Судане воевали племена. Вожди были убеждены, что богов можно остановить жертвенной кровью, и пленников с врагами вырезали всех.
Если бы богов можно было так умилостивить, думал Сашка!
Водка кончилась. В баре он нашел ликер и пил его из бутылки, не разбавляя. А, может, правы суданцы? Может, бог — алкаш? Только бухает не что-нибудь, а кровь, проливаемую в его имя? Все его существование всегда сопровождалось кровью, единственной причиной которой был он и его учение. Шесть тысяч лет он держался, бухал по две стопочки в столетие, иногда срывался, уходя в загул, как с тридцать девятого по сорок пятый. После Хиросимы подвязал, не больше пары пива, а сейчас его прорвало. Выдернуты зашитые торпеды, снята психологическая блокада, нет рядом ворчащей жены — и он хлещет кровь тоннами, и не может остановиться, пока не отключится и не грохнется на пол в своих небесных сферах.
— Поехали ко мне. Оставим ему записку.
Она молчала.
— Мы же собирались это сделать. Когда он там освоится. Ты говорила, ваш разрыв — дело решенное, и так будет легче, если сначала вы месяц-другой поживете отдельно. Для этого ты и согласилась с ним ехать. Помнишь, мы обо всем этом говорили?
Она опять молчала, и Сашка стал понимать, она ждет, чтобы он сам подошел к очевидному
— Старая песня? Ты меня обманывала, не его? Правда, ехать собралась? Родинка, мы проходили уже! Не раз, не два. Помнишь, как после свадьбы ко мне прибежала? Мы — семья, я, ты, Никита, он ширма. Как бы мы ни разбегались, нам все равно вместе быть!
— Саша, говори тише. Я Никиту еле уложила.
Он замолчал.
— Я буду с Сергеем, я решила.
— А я все скажу, я не могу больше. Думаешь, он простит?
— Буду просить. А выгонит — к тебе не пойду. Хватит. Это болезнь, никакая не любовь.
Она пошла в комнату, примирительно коснувшись его плеча.
Сашка не признавал в Сергее соперника, даже был благодарен ему. За Сергеем было удобно прятаться. Сергей был тем, что мешало Сашке жениться, вопрос «а как же Сережа» останавливал их с Глашей от того, чтобы пойти дальше.
Но теперь Сашка понял, что все эти годы в Глаше шла борьба, и она не любила его, обманывая Сергея, а выбирала из них двоих, и теперь выбрала. Сашку изнутри ударило так, что перехватило дыхание. Гнев, ревность и обида охватили его. Он ощущал себя обманутым и преданным. Она изменяла ему со своим мужем.
Спокойно. Все это уже было, и это чувство не ново. Случалось и раньше — и каждый раз Родинка возвращалась. Надо переждать. Он не будет делать первого шага — женщины любят сильных, а тех, над кем властны — топчут.
Он будет терпеливо ждать, пока она придет сама. Но когда она будет готова, ему нужно оказаться рядом. Он поедет следом, и будет с ней.
Спали долго, порознь, проснулись после полудня. Сашка решил выйти. Выглянул с балкона. С одиннадцатого этажа понять ситуацию сложно, но он видел, что хоть вокруг грязно и нагажено, люди стали ходить по-другому. Медленно, иногда останавливаясь, будто ищут что-то. Как с похмелья.
Глаша просила не ходить. Он объяснил, что нужно побыть одному.
Вниз спустился пешком, из страха застрять в лифте. Сейчас не помогут.
Улица выглядела так, словно ночью по ней прошелся кортеж из мусорных машин, не собиравших мусор, а разбрасывавших.
Ближайшая аптека была на втором этаже «Перекрестка». Магазин грабили. Не хулиганы, а жители ближних домов. Они выбегали, прижимая к груди ящики с печеньем и коробки с чайниками. Бежали домой или к машинам. Работали семьями. Торопливо забросив краденое, бежали за новой порцией. Они напомнили Саше людей, заказавших в ресторане салат-бар и пожирающих его сколько смогут, по максимуму отработать уплоченные.
Старушка в берете плавно и величественно обходила суетящихся соседей, неся двадцать коробок клюквы в шоколаде. Уложила их одна на другую, и верхняя упиралась в подбородок. Встретившись взглядом с Сашкой, счастливо улыбнулась.
Сашка поднялся на второй этаж. Аптечный ларек за стеклянной стенкой был закрыт. Сашка спустился вниз, взял в магазине ведерко с замороженными шашлыками, самое тяжелое, что нашлось, поднялся и швырнул ведерко в стенку. Стекло осыпалось с приятным звоном, как сосулька с крыши.