Чтение онлайн

— Привет, Антошка, — сказал Зыков, наблюдая, как иссякающая струя дробится в тумане на желтые капли, — я из Жилева. Все гуд. За два часа уничтожили враждебную элиту, мало того, сделали ее лояльной. Через час они домой вернутся и будут чурок своих под ногтем держать, как полицаи. От, сука!

Капля мочи попала на мысок ботинка.

— А завтра — вторая часть мармезонского балета. Ты готов?

За спиной Зыкова проехал к шоссе первый грузовик, груженный избитой и униженной новой национальной элитой.

Этим повезло. Они были випами, и с ними обошлись мягко.

Еще шесть тысяч человек, в основном белых,

либеральную погань, привезли в первый из четырех концлагерей под Кубинкой. Концлагеря были новыми, здесь пахло свежей стружкой, и офицеры нервничали, справятся ли, все ли верно организовали. Здесь стреляли целый день. Рядом было стрельбище, и люди в Кубинке считали, стреляют там.

Офицеры радовались и вздыхали облегченно. Все работало.

Имомали высадили на Профсоюзной. Идти до дома было не больше десяти минут. Уже рассвело. Ему всегда нравилось это время суток, когда ночь уже отступила, а день еще не успел начаться: серое время, заполненное прохладой и необычной для Москвы тишиной. В этот час гаснут уличные фонари и на улицу выходят дворники в оранжевых спецовках.

Сегодня их не было, и никто не убрал стекла разбитой цветочной лавки, и вызверившиеся розочками пивные бутылки у остановок. Он не знал, что ночью были митинги Народного Единения, но догадался по запаху мочи от обгаженных стен, по разбросанным повсюду пустым пакетикам из-под чипсов и сушеных кальмаров, по выпавшему за ночь на асфальт, шуршащему под ногами снегу из семечной шелухи.

Кто теперь будет все это убирать, подумал Имомали.

Слабый порыв ветра донес до него запах гари. Дойдя до поворота на Кржижановского, он увидел над кучей жаркого пепла тонкие сваи и обгоревшие деревянные столбы, похожие на гигантские, нацеленные в небо сгоревшие спички.

Это были остатки узбекского кафе, где он иногда покупал лагман по пути домой. Его собственный дом, на который Имомали смотрел сквозь марево жара, дрожал очертаниями и казался нереальным. Еще далеко, пронеслось в его голове, еще не меньше километра. Он прошел мимо кафе, зачем-то оглянувшись по сторонам, перешел узкую улочку и нырнул в образованный тремя девятиэтажными зданиями блок. Это были элитные дома, стоимость квартиры в которых не уступала цене особняка на Юге Франции.

Проходя мимо детской площадки, он почувствовал, что ноги отказывают. Сел на перекладину качели. Винт противно скрипнул. Если бы так и сидеть здесь, думал Имомали, если бы этот момент длился вечность. На его лицо упал солнечный луч. Начался день.

Пришел домой, нашел второй телефон жены, но сеть не работала. Стал звонить с городского, но международные вызовы не проходили. Вошел в интернет. Набил письмо, а оно никак не уходило. Он не мог звонить никому из близких или знакомых. В свете задуманного им это ставило их под удар. Осенило: позвонил Маше Кировой. Она — майор МОРа, как-нибудь выкрутится.

— Любым путем свяжись с ними и попроси оставаться там. Уговори, убеди, прикажи — как хочешь. Москвы для них больше нет. Пусть живут там, все.

Закончив разговор, Имомали прошел на кухню, достал из подставки нож, омыл его под водой, воткнул лезвие в запястье с тыльной стороны, и с силой повел вверх, к локтевому сгибу — правильнее резать вены вдоль. Было больно, и он крикнул. Вскрыл слабо, не мог резать себя.

Положил лезвие на локтевой сгиб с внутренней стороны и стал пилить. Переложил нож в левую руку. Рукоятка скользила от крови, рука немела, поэтому правую руку разрезал хуже.

Имомали сел в кресло, опустил руки вниз и стал ждать, пока из него выйдет жизнь.

Он боялся смерти там, в поле. Думал, главное — жить. Но сейчас он не мог найти в себе сил сделать то, что ему приказывали. Он не сможет, и его убьют. Умереть дома, от своей руки, казалось легче и естественнее.

Во рту пересохло. Захотелось воды.

Вот и все, думал он. Всегда чего-то ждешь, всю жизнь, не понимая, что она проходит в ожидании — раз за разом пропускаешь свой поезд, сидя в здании вокзала и посматривая на часы, зевая и мучаясь скукой. Сначала учишься жить, потом растишь детей, но момент покоя и гармонии, к которому стремишься, никак не приходит. Как хочется вернуться, господи, как же хочется вернуться, подумал он и заплакал, а руки неприятно жгло, будто они были стеклянными, и кто-то водил по ним изнутри громадным куском пенопласта.

Во дворе остановился грузовичок. Борт кузова перепрыгнул парень в рабочем комбинезоне. Напарник, мужчина постарше, подал ему сверху свернутые в трубу плакаты и ведро, из которого торчала ручка валика. Парень мазнул стену клеем, выдернул из свитка плакат, и, не заботясь соблюдением углов, криво разгладил лист. Президент в черной куртке ФСБ стоял, сложив руки на груди накрест, а в его глазах были решимость и слезы.

В девять утра новостные порталы обнародовали указ президента о введении на территории страны чрезвычайного положения, и второй, о программе Национального Спасения. Дума была распущена: вся власть переходила президенту. С горечью он сообщал, что на период действия чрезвычайного положения будут ограничены гражданские свободы, в том числе слова и собраний. Президент выражал надежду, что представители прессы, бизнеса и гражданского общества с пониманием отнесутся к вынужденным мерам.

Слишком много событий произошло в последние сутки, и для слишком многих еще не произошедших были заложены основы. На этом фоне потерялись другие распоряжения президента, в частности, об объявлении вне закона правительства так называемой Республики Юга России.

— Самое прикольное, они эту историю мутят под православную тему.

Сергей оторвал голову от столика и уставился на сидящего напротив Крючкова. За замызганным окном электрички мелькал жидкий и пыльный, толком не расцветший придорожный подмосковный лес. Крючков держал в руках раскладной ножик со сломанным лезвием-открывашкой, и скреб им коричневую раму окна, пытаясь что-то нацарапать.

— Сейчас попы начнут объяснять, что так и надо, все, мол, нормально, правильно черных вырезали. Надергают цитаток…

— Давно тебя не было. — Сергей потер глаза, поморгал, приходя в себя от муторного, тряского дорожного сна.

— Дела, — коротко ответил Крючков.

— Что тебе от меня нужно, понять не могу. Зачем все эти религиозные прогоны?

— В нужное время в нужном месте, братэлло.

Он улыбнулся Сергею и с гордостью посмотрел на дело рук своих — по раме шла кривая надпись Sodom. Насколько помнил Сергей, это было название хэви-металлической группы.