Чтение онлайн

— Ну, стрельни, оба разобьемся!.. Давай, шалава!..

— Сбрось скорость, прими к обочине, я выйду!

Он посмотрел на нее и хотел сказать что-то грубое, что поставило бы ее на место, но победил себя. Или испугался ее глаз. «Логан» принял к обочине и остановился. Мария вышла, послав дверь назад толчком, но та не закрылась. Водитель наклонился через сиденье, чтобы закрыть, а Мария быстро пошла по улице и свернула в первый переулок; убедившись, что сквозной, пересекла его, держась ближе к стене и оглядываясь, не идет ли следом. Она не боялась, здесь было другое. Она могла убить его, но это было бы как раздавить голой ногой большую, мерно водящую мешком подбородка жабу — хоть ты и победишь, до конца жизни не

отмоешься от воспоминания о неприятно чвякнувшей под ступней плоти. Уже от того, что ехали вместе, хотелось помыться и сделать душ горячим, и оттирать тело жесткой мочалкой, до красноты, до крови.

Я не буду никуда звонить. Никаким ментам. А как же другие де… Я не буду никуда звонить, точка! Забуду его и эти пятнадцать минут, потому что соприкоснулась со злом, и не надо его будить, оно не любит, когда его будят, и поворачивает к разбудившему свой лик.

Как бы плохо ты ни думала о мире, ты ему льстишь, повторяла Маша, успокаиваясь чужой формулировкой. Она вспомнила, где еще видела такие глаза.

Пятнадцать лет назад она с подругой ехала в Пицунду, в поезде; спонтанный, авантюрный шаг, но сдали сессию и радовались, дуры молодые, все было по плечу, весь мир; взяли плацкарту, но поезд был пуст и перешли в купе; выходили на маленьких станциях купить картошку в газете, или пирожки у бабок; все было хорошо, пока датый худой мужик лет сорока с расплывающимися, как старые чернила, тюремными мастями на пальцах не выгнал второго соседа и стал петь под гитару, разглядывая девчушек, которым едва исполнилось восемнадцать; пил коньяк и заставлял их пить; уходил в ресторан за догонкой; а они сидели, как кролики, боясь пошевелиться даже когда его не было; он все сильнее напивался, потом стал расстегивать ремень, путаясь, и наконец — хлясь! — открыл со смачным щелкающим звуком, который Мария помнит до сих пор; обе плакали и бесполезно скулили о каком-то «не надо», и тогда он ударил подругу Марии по щеке, и звук был как от ремня; и все происходило при закрытой, но не запертой двери; по проходу, шатаясь в такт ходу поезда, ходили люди, звенела ложками в стаканах проводница; за окном проносились поля и полустанки; и в глазах его было то же выражение, которое Мария видела сегодня у водителя, попутчика, лунатика; тот же взгляд на тебя, как на насекомое, как на вещь.

Смешно вспомнить, их спас немой — из тех, что ходят по вагонам с газетами, заходя на одной станции, сходя на другой. Он открыл дверь, оценил картину и протяжно замычал, замахав руками кому-то в проходе. Сбежались пассажиры, проводники, вызвали линейный наряд. Пьяный попутчик сразу стал мелким, угодливым и попытался обратить все в шутку, а молодой парень из соседнего купе, воодушевленный его беззащитностью, плачем девчонок и поддержкой толпы, дал ему в морду.

Надо выпить, чтобы прийти в себя.

К Имомали добралась в хорошем подпитии. Мелькнула мысль зайти в какой-нибудь двор и купить у малолетнего шныря дудку «тантры», но это было бы совсем ребячеством.

Чего я точно сегодня не буду делать, так это спать с ним, повторяла про себя, подъезжая на Профсоюзную. Машину заказала из кафе, попросила водителя-женщину. Ни с кем не буду спать, ни за какую самооценку.

— Маша, не подумай превратно, — сказал Имомали десятью минутами позже. Сидели в столовой, он ел, а Мария, отказавшаяся от угощения, пила мартини, второй бокал. — У меня дочке шестнадцать.

Стук ножа и вилки о фарфор, скрип — когда резал мясо.

— Она с парнем встречается, неподходящим.

Удар, удар, удар — гоняется вилкой за ускользающей по тарелке зеленой горошиной. Наконец поймал — торжество на лице. Победитель.

— Жулик, гопник мелкий. Останется с ним — пойдут наркотики, трах, пьянство. А у меня репутация. Мне эти варианты с желтой прессой могут помешать.

— А чем я могу помочь?

— Пусть

исчезнет. Но чтобы со мной не связывали. Не то Светиным врагом стану, а я ей друг.

Подавил отрыжку, прижав кулак ко рту.

— А ваш друг, Зыков?

— Не хочу быть ему должен. Лучше тебе. Понимаешь, какие люди меня должником хотят иметь?

Он дал ей фотографию, номер телефона и адрес парня. Симпатичного. Будь он постарше и вне работы, Мария, наверное… Нет, вряд ли. Она трезво мыслила и понимала, что сексом мстит мужчинам. Мстить этому мальчику, Алишеру, ей было не за что. Даже если придется устроить так, чтобы он надолго исчез, это не будет местью или чем-то личным. Она посредница, курок пистолета, нажимает на нее отец девушки, в которую Алишер по несчастью влюбился. Вот уж правда, зла любовь.

Как бы плохо, Али, ты ни думал о мире, ты ему льстишь, сказала бы Маша парню, окажись он рядом.

Выпуски новостей стали чаще и шли теперь без всякого расписания. Кроме обычных выпусков, передавали специальные и дополнительные. На любом канале, куда ни ткни, был президент. Хорошо и убедительно говорил, и каждое слово было продумано и выверено.

Нам предстоит, говорил он, преодолеть последствия кризиса, и это означало, что самое страшное — позади. Копируя манеру удачливого предшественника, он позволял себе повышать голос и бросать в министров едкой фразой, чтобы пьяный у экрана одобрил его. Но все это не имело значения.

За словами не чувствовалось силы, напротив, видно было, что он не уверен в себе и боится, и нажимом в конце каждой фразы успокаивает не зрителя, а себя. И не получается. Сам не верит в написанное спичрайтерами. Члены правительства с испуганным пониманием кивают, а когда кому-нибудь из них приходится давать пресс-конференцию, говорят растерянно и удивленно, как свидетели высадки НЛО.

Лента новостей частила, но мало кто обращал внимание на стрельбу в Ингушетии, стычки в Косове или нигерийскую войну. Все почувствовали глухие, затаенные, но уже ощутимые толчки Истории. Мир был чреват, и срок разрешения уже подходил, и нетерпеливый малыш ворочался в чреве, двигал в тесноте ручонками, отчаянно вертелся, а человечество, подобно врачу с акушером, склонилось над лоном в ожидании. Только этого плода боялись.

Старики меняли рубли на валюту и запасались продуктами.

Молодые защищались цинизмом. Сидели в модных кофейнях, лениво звеня ложками о края чашек с ристретто; болтали о надуманном характере кризиса, что это даже хорошо, необходимая чистка перед обновлением, и что их самих пока, слава богу, не коснулось. Предпочитали не замечать, что сортир в кофейне стал грязным, потому что из трех уборщиц осталась одна. Что смуглые пареньки в шапках «Emporio Armani» с черкизовского рынка уже не прячут угодливо глаза, а смотрят с улицы через окно во всю стену с веселым вызовом, прикидывая, что снять и где у нее кошелек, а где мобила. Надо за ней посмотреть, ара, куда идет, аман скэ, следом пойти, шенис дэда мотхан, дать по башке, да ладно, че ты, э, нормально все, вырвать из ушей, снять с пальцев, сорвать с шеи золото, билять.

Кто-то говорил: худшее позади.

Кто-то уверял: все только начинается.

Последние были правы. Они всегда правы. Факт: сбываются именно пессимистичные прогнозы, и точнее всего предугадывают будущее люди с хронической депрессией, и чем глубже мрак в их душах, тем вернее предсказание. А оптимизм — выдумка. Опиум народа, отказ от реальности, и трезвый человек — всегда пессимист, а оптимисту надо провериться.

Крючков, как он это делал уже в меньшем объеме, в другое время и с другим своим последователем, поджег мир с разных сторон и сел смотреть, что будет, потирая в предвкушении руки.