Чтение онлайн

Я с силой ударяю в промежность парня, произнося: "Извини, извини, извини", и при этом говорю более искренне, чем когда выражал сожаление по поводу нарушения неприкосновенности их второго этажа. Он свернулся в позе эмбриона в бессловесном стоне, который наиболее точно было бы записать как "уррррллл", и я заверил его, что хоть он и чувствует, что умирает, он будет жить.

Мистер Хармони стоит наверху, выглядит сбитым с толку. Но затем его лицо уродливо искажается, когда в него вторгается Присутствие.

Я возвращаю себе пистолет, проношусь через холл в комнату, из которой на меня набросился парень. Захлопываю дверь. На ручке двери есть кнопка, которая отвечает за защёлку, но засова нет.

Мистер Хармони пытается открыть дверь, яростно грохоча ручкой, как раз когда я подпираю

её стулом с прямой спинкой от ближайшего стола. Хотя животное, которое мне больше всего напоминает мистер Хармони – это носорог, эта уловка должна задержать его на пару минут.

Я отдёргиваю занавески перед раздвижным окном, разделённым на восемь ячеек, вижу за ним крышу над крыльцом и освобождаю задвижку. Я не могу поднять внутреннюю раму и не могу опустить внешнюю, потому что ходовые части окна закрашены.

Если бы я был мистером Дэниелом Крэгом [44] , самым последним Джеймсом Бондом, я бы быстро выбил деревянные панели, разделяющие ячейки нижней рамы, протиснулся через неё, не поднимая, и был таков. Но я – это всего лишь я, и не сомневаюсь, что осколки разбитого стекла ослепят меня, тогда как острый конец разломанной панели вонзится в одну икру или другую, вскрыв малоберцовую артерию и лишив меня крови за 2,1 минуты. Другой известный киногерой, Лягушонок Кермит [45] , поёт песню о том, как "Непросто быть зелёным", и это так же верно, как и ещё более непросто быть не Джеймсом Бондом.

Тем временем мистер Хармони не мычит, как какое-нибудь дикое животное с африканского велда [46] , но ломится плечом в дверь или пинает её с носорожьим неистовством.

Прошло уже, наверное, шестнадцать лет с тех пор, как я в последний раз пытался спрятаться под кроватью; и даже тогда меня было легко найти.

Возможности предоставляли только две дополнительные двери. Одна ведёт в гардеробную, в которой мистер Хармони может избить меня до полусмерти своими огромными кулаками, а затем повесить на вешалке.

Вторая открывается в ванную. У этой двери на внутренней стороне есть засов. В ванной комнате также есть большое окно с матовым стеклом, прямо над унитазом.

Викторианская мозаика из плиток представляет собой поле светло-зелёного цвета с расположенными кое-где расписанными вручную белыми корзинками, переполненными розами, сплошь выставленными в шахматном порядке из белых и жёлтых. Это сильно прибавляет мне работы, даже слишком, но чтобы остаться в живых, я всё-таки захожу в ванную и замыкаю за собой дверь.

Я кладу пистолет на столик перед раковиной,

освобождаю хорошо смазанный засов на окне, и к своему удивлению обнаруживаю, что механизм этого окна не закрашен. Нижняя панель легко скользит вверх и остаётся там без необходимости в подпорке. Снаружи находится та же крыша над крыльцом, которую я видел из другой комнаты.

Судя по тому, как события развивались с того момента, как я впервые пошёл на разведку, это всё казалось похожим на ночь, когда было бы разумнее не покупать лотерейный билет и не играть в русскую рулетку. Несмотря на то, что моя удача, кажется, возвращалась, я всё ещё не в том настроении, чтобы петь другой хит Лягушонка Кермита, "Радужная связь" [47] .

Вид ли это уборной, или возбуждение от погони, я неожиданно осознаю, что этой ночью я выпил пива, банку "Маунтин Дью" и бутылку воды. Мистер Хармони ещё не совсем разломал дверь в спальню, так что кажется мудрым потратить время на то, чтобы помочиться здесь, чем в дальнейшей спешке, когда в скором времени это будет мешать моему бегству, и я вынужден буду бежать со сжатыми бёдрами.

С бдительностью ответственного к личной гигиене повара блюд быстрого приготовления, я мою руки, когда дверь в спальню, наконец, разваливается. Я вытираю их о толстовку, хватаю пистолет, становлюсь на закрытую крышку унитаза, и поспешно выбираюсь через окно на крышу, расположенную над крыльцом.

Это крыша парадного крыльца, под которой я сидел с Ардис. Это было всего несколько минут назад, но, кажется, что прошёл уже час с того момента, как она ко мне впервые обратилась.

Румянец рассвета ещё не затронул восточный горизонт. Луна на западе потихоньку скрывается за изгибом земли, и почти кажется, что звёзды тоже отступают. Секунда за секундой темнота ночи становится ещё темнее.

Когда ведомый демоном мистер Хармони начинает выламывать дверь в ванную комнату, я пересекаю покатую крышу по направлению к нижнему краю. Я спрыгиваю, приземляюсь на газон, находящийся девятью футами ниже без повреждения лодыжек, падаю, перекатываюсь и вскакиваю на ноги.

Всего мгновение я чувствую себя как мастер деррин-до [48] , головорез без меча. Однако, простая гордость может быстро скатиться до тщеславия, а затем до хвастливости, и когда в мушкетёрской манере вы делаете поклон, размахивая шляпой с пером, вы с большой вероятностью подставляете свою голову под удар топора, принадлежащего злодею.

Мне нужно убираться от этого дома, но поход по асфальтовому переулку через холмы и долины однозначно ведёт к столкновениям с одержимыми членами семьи Хармони. Я узнал о Присутствии намного меньше, чем требуется знать, но я узнал слишком много, чтобы мне было дозволено жить. Через одного заместителя или через другого, оно будет неотступно меня преследовать.

Ему не требуется овладевать этими людьми, чтобы заставить делать то, что ему нужно. Сколько бы ни было членов семьи Хармони – шесть больших домов, заполненных ими, определённо, их не меньше тридцати, скорее всего, сорок или больше – кукловод может объявить им, что требуется выступить против моего побега. Они подчинятся от страха того, что оно будет перескакивать между ними от одного к другому, уродуя или убивая случайным образом, чтобы наказать за малейшую мысль о сопротивлении. Если они любят друг друга, никто не сбежит и не позволит неизвестному количеству других быть убитыми в отмщение за тех, кто убегает. Свобода такой ценой – совсем не свобода, а нескончаемое шоссе из чувства вины, с которого невозможно сбежать, разве только, покончив с собой.