Интердевочка
Шрифт:
Как выяснилось потом, эти тридцать пять минут были самыми отвратительными и неприятными для моего мужа Эдварда Ларссона…
– Вы знаете, как я к вам отношусь, Эдвард, - сказал господин Туррель моему Эдику в своем кабинете.
– Это я настоял на том, чтобы сделать вас начальником отдела, так как всегда считал вас одним из самых способных инженеров нашей фирмы. Однако вчера вечером на предварительном совещании совета директоров были высказаны сомнения в целесообразности вашей поездки в Ленинград
– Какая мотивировка?
– спросил Эдик.
– Достаточно гнусная. Было решено, что представлять нашу фирму в России не имеет права человек, жена которого когда-то в этой же стране вела сомнительный образ жизни.
– Кто же возглавит группу?
– поинтересовался Эдик.
– По всей вероятности, Гюнвальд Ренн.
– Какая мерзость!
– брезгливо сказал Эдик и вышел из кабинета шефа.
Господи! Я даже представить себе не могла, что в пароме может поместиться столько автомобилей!
Эта белая сверкающая громадина, по борту которой было написано пятиметровыми буквами - «Силья-лайн» и нарисована голова мультипликационного моржа, распахнула огромные ворота в носу и стала выплевывать на грешную землю такое количество легковых машин, что я просто ахнула! Что-то около тысячи!..
А за ними, словно мамонты, поперли из парома тяжеленные грузовики с фургонами. Несколько сотен! Английские, немецкие, французские, польские, советские… Цирк, да и только!
Правда, место для наблюдения я выбрала очень удачное - все они, в конечном счете, катились мимо меня. На всякий случай я посадила Фросю на крышу своей «вольвочки», а сама влезла ногами на тумбу. Чтобы нас было хорошо видно.
Из кабин проходящих машин мне кричали на всех языках мира, но я не обращала внимания. Я ждала «свою» машину. И дождалась.
Уже когда в сердце стала закрадываться тревога, я вдруг увидела, как один мамонт несколько раз мигнул дальним светом и трижды коротко просигналил. Я вгляделась в его номера - АВЕ 51-15. «Совтрансавто»!..
– Витя!.. Витенька!!!
51-15 вывернул из общего потока и подкатил ко мне.
Он выскочил из своей высоченной кабины и снял меня с этой дурацкой тумбы. И не опустил на землю. Он продолжал держать меня на руках, словно ребенка, а я как безумная целовала его шею, лицо, глаза…
Через час мы уже сидели на пустынной терраске того придорожного кафе, куда я затащила его в первую нашу встречу.
Снова две наши машины разглядывали нас своими фарами, снова возилась под столом Фрося. На этот раз мы пили только кофе и я была трезва, как стеклышко. На столе лежала круглая буханка ленинградского черного хлеба.
– Соседи твои во Всеволожске - садоводство там у них…
– Я знаю.
– Дочка их - на юге. Отдыхает.
– Скажите, пожалуйста!..
– Алле Сергеевне паренек один помогает - в аптеку там или в магазин. И вообще, хозяйничает.
– Что еще за «паренек»?
– удивилась я.
– Нормальный. Лет шестнадцати. Ученик ее. Козлов, Юра, что ли?
Я чуть со стула не свалилась:
– Козел!!! Вот это
– Может, и Козел, но парень четкий. Она за ним, как за каменной стеной.
Подошла девочка-кельнер:
– Что-нибудь еще, мадам?
– и с удивлением посмотрела на буханку.
– Еще кофе?
– спросила я Витю.
– Нет, спасибо. Пора. Мне еще пятьсот верст пилить до Гетеборга.
– Ну, посиди еще секунду, - попросила я и сказала девочке по-шведски: - Пожалуйста, блок самых лучших американских сигарет. И зажигалки одноразовые есть?
– Да, мадам. Какого цвета?
– Всех цветов.
– В упаковке десять штук.
– Всю упаковку.
– Простите, мадам. Что это такое?
– спросила девочка и показала на буханку черного хлеба.
– Русский хлеб, - рассмеялась я.
– Вкусный?
– Очень! Хочешь попробовать?
– Нет, нет, что вы. Сейчас я принесу сигареты и зажигалки.
Она ушла, а мы еще немножко помолчали. Он мне так нравился, как еще не нравился никто в моей жизни. Я ему так и сказала:
– Ты мне так нравишься, как мне никто еще не нравился во всей моей жизни!
– И ты мне, - сказал он.
– Точно так же.
– Черт возьми… Где же ты раньше был, Витя?..
– А ты где?
– Я была в таком дерьме, что лучше и не вспоминать.
– Вот и не вспоминай.
– Не получается. Нет-нет, да и напомнят.
Пришла девочка-кельнер, положила на стол блок сигарет, упаковку с разноцветными зажигалками и счет. Я расплатилась, сунула черный хлеб в сумку, взяла Фросю на руки, и мы пошли к машинам.
– На, отдай это Козлу, - я протянула Вите сигареты и зажигалки.
– Маме я ничего не передаю - сама скоро буду. А тот пакетик, который я тебе в кабину положила, отвези на Ракова, пятнадцать… Там адрес написан. Это между Музкомедией и «Пассажем». Отцу моему. У него ноги больные - все время мерзнут. Я там носки ему теплые положила и кое-какие шмоточки для его детей… Ладно?
– Нет вопросов.
– Ты прости меня, я тебя так напрягаю, но ты единственное звено…
– Помолчи, - он стал целовать меня бережно и нежно.
Мне показалось, что я сейчас потеряю сознание…
– Садись в свой драндулет, - хрипло сказала я ему.
– Провожу тебя километров десять до седертелье. Там я останусь на развилке, а ты не останавливайся, иди прямо на Гетеборг. Я тебе помашу. Так лучше будет…
Мы летели по шоссе, обгоняя всех. Я - впереди, Витя - сзади.
Когда открывался участок дороги, свободный от встречных машин, я снижала скорость и пристраивалась к нему слева - кабина в кабину. Как только кто-то показывался нам навстречу, я сразу вырывалась вперед и занимала свой ряд…
А потом, под зеленым аншлагом «Седертелье» я включила правый поворот, съехала на обочину перед самой развилкой и остановилась. И вылезла из машины.
Витя замедлил скорость, помигал мне фарами, врубил клаксон на полную мощь и с тревожным ревом промчался мимо меня в свой идиотский Гетеборг за какими-то там запчастями, черт бы их побрал!..