index
Шрифт:
Все было сказано – все ясно. Слышно было, как бранятся мужики у амбара – забирая обратно провизию. Сновали по деревне солдаты в пятнистом. Светило солнце, близясь к полудню. В небе кружилось воронье. И лежали поодаль мертвые тела – бойцов отряда, кто вчера еще сидел здесь у костра и мечтал о светлом будущем, когда люди полетят к звездам.
– Да, хороши твои слова, старшой! – заметил Младший – ну а если, не будет мировой революции? Никогда. И коммунизма обещанного – тоже.
– Револьвер мне дай. С одним патроном.
– Застрелиться хочешь?
– Нет, тебе пулю в лоб пустить!
– Это что-то докажет?
– Нет. Но хоть ты сдохнешь! Если ты в коммунизм не
– А просто. Жить – как все.
– Это не жизнь. Существование. Если – без цели.
– А если наперед знать, что будет? Лет через семьдесят. И черта с два – вы там увидите коммунизм! Эй, поэт – знаешь, какие песни сочинять о нас будут потомки?
Было красное небо, и белый костер.
И зигзаги подстреленных птиц.
И ревущая конница с бешеных гор.
И разливы горящих станиц.
Как в тифозной горячке, металось “ура” –
По ковру из разрубленных тел.
И в атаку, под музыку, шли юнкера –
За орлом, что по небу летел.
О, мятежная юность, восстания пыл –
Хочешь, брата врагом назови.
И отца пристрели, чтоб тебя не убил,
Захлебнувшись в сыновней крови.
Революции честь – эй, Буденный Семен!
Видишь, кожанок тысячный строй?
Те, кто выживут здесь, лягут в тридцать седьмом.
Там, у лагерной стенки сырой.
Чтоб водили туристов по вашим костям.
И, с усердием всех холуев,
Сладкозвучно плели иностранным гостям
О романтике грозных боев.
Чтобы влез на трибуну ответственный вор,
Лекционно-запечный паук.
Чтобы мерзко завыл красногалстучный хор.
Во главе с кандидатом наук.
Безоглядные рыцари глупой войны!
И жестокие юноши дна.
Неужели в земле вы не видите сны?
И не снится вам эта страна.
Может, нас вы там видите, грязных и злых?
Может, слышите наглую ложь –
Вот цена ваших огненных дней боевых.
Вот за что вы кричали “даешь!”.
И за голод, за муки, за ужас атак,
Вам награда – оскал сатаны.
На крови – может вырасти только бардак.
Где и кровь не имеет цены.
– Это – не я сочинил. Это про вас будут петь – лет через семьдесят. Я – сам видел. Столько-то лет ТОМУ ВПЕРЕД, прямо как у Гонгури. Только – роман про меня писать некому.
Молчишь, не веришь? Ладно. Но – слушай. Я ведь – за ЭТИМ тебя искал, чтобы рассказать. Не веришь – так врать не мешай.
Друг у меня был. Из студентов бывших. Про социализм не думал, наукой занимался, даже на фронте, каждый час свободный в тетради что-то чиркал – как этот твой поэт. Погиб он, на Шадре. Мне, до того, говорил – если случится что, бумаги отцу, адрес есть. А желание товарища последнее – свято. Поскольку о тайне сказано не было, пролистнул я тетрадь, но ничего не понял: формулы там, выкладки, цифры – я в баллистике еще разбираюсь, а не в физике тонких материй. Адрес был в городе.. ну пусть будет К. – вдруг там еще люди причастные остались, вы же в Чеку их потащите. Был тот город тогда на нашей стороне. И случилось вскоре мне там оказаться – по делу, к истории моей отношения не имеющему.
Ну, нашел я там его отца. Тоже профессор – как у этого поэта. Передал я тетрадь и спросил, любопытства ради, и для вежливости, и чтобы разговор перевести – важное это, или так себе. Ему тоже, наверное, выговориться хотелось. Короче, открыл он – что время может быть не только прошлым-будущим, но и параллельным! Что рядом с нашим миром может быть другой, или даже несколько – где все иначе. И даже эксперимент успел поставить, еще до войны – на каких-то
Был там еще один, врач. И рассказали они мне такую интересную вещь: хотя пройти в иной мир материально нельзя – не изобрели еще такую большую машину, только на атомы пока хватает, но есть другой путь. Что мозг наш – что-то вроде радио, и можно услышать того, кто в том мире настроен на ту же волну, понятнее объяснить не могу. И не соглашусь ли я участвовать в эксперименте, прямо в тот же вечер: все уже готово. Война – а они науку свою вели – и страсть как хочется узнать, так ли все.
Что делать – любопытен я. И хотелось – хоть чем-то профессору помочь, за сына. Процедура была – кресло, электроды на башку, укол чего-то – в общем, детали опускаем, как к делу не относящиеся. И проснулся я – как у Гонгури, другим человеком, в светлом будущем. Здесь прошло всего шесть часов, пока меня откачали – а там целый год! Все ж хорошо, что капитаном бронеразведки был, а не интеллегентом слабонервным – в здравом уме остался. Профессор с врачом – до утра, целую пачку бумаги исписали, стенографией, пока я рассказывал, что успел. И показалось мне, не были они чересчур удивлены – может, у них до меня и другие такие были, времяпроходцы?
А может, душа все же есть? Или, по-научному, психоматрица – где записана вся наша индивидуальность? Которая, как заряд электрический – может на другое тело перескочить? Потому как радио давно отключилось – а ТОТ, кем я там был, не исчез: я там один лишь год прожил – а ВСЮ его жизнь помню, как свою. И опыт, обучение – “лешаки”, чтоб ты знал, это тактика советского спецназа плюс партизан Отечественной войны; не умеют еще так – в этом времени! И еще, те кто рядом, о ком я думаю сильно – иногда сны видят. О том мире. Где дело Ленина – жило и побеждало. Что вскинулся, старшой – тоже видел? А я сам видел, своими глазами. И не думаю – точно знаю. Революция победит – а мирового коммунизма не будет!
Любопытно, что один “альтернативный” фантаст ТАМ почти точно увидел НАС. Битва при Садовой, 1866 год. При победе австрийцев, Бисмарк вошел бы в историю не как объединитель Германии “железом и кровью”, а как один из мелких неудачливых политиков с чрезмерными амбициями; не было бы разгрома империи Луи-Наполеона, не было бы Парижской коммуны. Но мощь Пруссии росла – и где-нибудь к 1914 году ей все равно предстояла бы разборка с Францией, на этот раз возможно, более успешная. Возникла бы Германская империя – и законы империалистической конкуренции за рынки сбыта вынудили бы ее к общеевропейской, а может быть и мировой войне, первой мировой, где-то в 1939 или 1941. Ленин и Гитлер остались бы невостребованы – но гнилость дома Романовых и их режима неизбежно привела бы, в итоге проигранной войны, к коммунистической революции, пусть с другим вождем; за ней последовали бы революции еще в нескольких странах. Энгельс считал, что у австрийцев шансы – предпочтительнее! Но история сыграла по-своему – и пруссаки победили. Мировая война там случилась раньше – в 1914 от рождества христова, и революция, в 1917. Конные армии – вместо танковых. А география, страны, народы, язык, летоисчисление, даже отдельные личности кое-какие – все как у нас, почти. И еще – тот мир более приземленный, мягкий, сглаженный, что ли.. А мы для них – мечта романтиков, мир прекрасный и яростный, без полутонов, не верь что в Зурбагане высохли причалы! – там нет Зурбагана, это у них как вымышленный город мечты.