Чтение онлайн

С этой самой дальней орбиты Каролина отправилась в самый близкий к центру кружок — гостиную Генри Адамса, где ежедневно подавался завтрак на шесть персон, хотя никого не приглашали; стол, однако, никогда не пустовал, разве что в это утро, когда Каролина поглощала вирджинское копченое мясо и бисквиты, приготовленные на сливках, а хозяин, еще более округлый, чем всегда, говорил о своем завтрашнем отъезде в Нью-Йорк и предстоящем путешествии по Сицилии в обществе сенатора Лоджа.

— А потом я проведу лето в Париже, в Булонском лесу. Там Камероны. Там она, что важнее. Не надо больше кофе, Уильям, — сказал он слуге, Уильяму Грею, подлившему ему еще кофе, и он его выпил. — Вы знаете

молодого поэта, американца, по имени Трамбелл Стикни?

Каролина ответила, что в Париже она совсем не общалась с американцами.

— Так же, как мы с французами, — сказал Адамс задумчиво. — Мы ездим за границу, чтобы встречаться друг с другом. Мне кажется, что этой весной миссис Камерон стала музой Стикни. Если бы я был молод, я бы не ревновал. А сейчас я корчусь от боли. — Но Адамс вовсе не корчился. — Тебе бы следовало поехать, в твоем случае уместнее сказать вернуться, чтобы показать нам Францию.

— Но я совсем не знаю Францию. — Это была правда. — Я знаю французов.

— Ну, тогда я показал бы тебе Францию. Я вновь и вновь посещаю соборы. Я размышляю о руинах двенадцатого века.

— Они… заряжают энергией?

Адамс едва ли не застенчиво улыбнулся.

— Ты запомнила? Я польщен.

— Я хотела бы узнать больше. Но как только я приезжаю в Вашингтон, уезжаете вы. У меня такое чувство, будто это вы меня создали, вторую миссис Лайтфут Ли, и бросили посередине главы. — Каролина ступила на запретную территорию. Никто пока не осмелился даже предположить, что Адамс может быть автором романа «Демократия», героиня которого, некая миссис Лайтфут Ли, поселяется в Вашингтоне в надежде понять, как действует власть в условиях демократии, и, разумеется, приходит в ужас. Каролине книга понравилась почти так же, как нравился ее автор. Были, конечно, люди, убежденные, что роман написал Джон Хэй (его, загадочно улыбающегося, сфотографировали с французским изданием книги в руках); другие полагали, что авторство принадлежит Кловер Адамс, прирожденной остроумице. Но Каролина не сомневалась, что эту сакральную Книгу Червей сочинил сам Адамс. При ней он никогда этого не отрицал, как, впрочем, и не подтверждал.

— Урок сей аморальной истории состоит в том, что надо держаться подальше от сенаторов.

— Это нетрудно.

— В Вашингтоне? Они вездесущи, как кардиналы в Риме в эпоху Возрождения. Вот почему я бегу в двенадцатое столетие, когда существовали только три сословия: священнослужители, воины и художники. Затем появилась и возобладала публика, связанная с коммерцией, ростовщики, паразиты. Они ничего не создают и порабощают всех. Они экспроприировали священников, но ты наверняка не желаешь выслушивать все это за завтраком.

— Пока есть сотовый мед, — сказала Каролина, намазывая мед с воском на горячий кукурузный хлебец, — я переживу экспроприацию священнослужителей. А что же воины?

— Они превратились в полицейских на жалованье, защищающих ростовщиков и банкиров, а художники придумывают туалеты и пишут плохие портреты, как Сарджент [87] …

— Он мне нравится. Он даже не пытается скрывать, насколько ему скучны оригиналы.

— В этом наше последнее отмщение власти денег. Понимаешь? Я считаю себя художником, но я всего лишь рантье, паразит. Почему же все-таки ты выбрала Вашингтон?

Каролина еще не знала, может ли она довериться блистательному старому профессиональному дядюшке.

— Я и мой брат не пришли к…

— Да, мы об этом наслышаны. Ничто, касающееся денег, не обходит нас стороной. Мы растеряли

всю свою духовность.

— Ну, я рискую потерять большее — мое наследство. — Где она вычитала, что есть такой мед, который вызывает безумие? Наверное именно его она сейчас и отведала, потому что открылась: Блэз может распоряжаться всем в течение пяти лет. Он преклоняется перед Херстом, который теряет столько денег, что я начинаю нервничать.

— Этот ужасный Херст может в конце концов потерять деньги Сэнфорда?

Взяв еще ложку меда, Каролина заметила в сотах крошечную гусеницу. Назло проглотила ее.

— Этого я и боюсь. Пока наши адвокаты пикируются, Блэз живет в Нью-Йорке, а я обосновалась в Асуане, чтобы наблюдать демократию в действии, как миссис Ли.

— И еще, с вашего позволения, — сказал Адамс, отодвигаясь от стола и закуривая сигару, — здесь Дел.

— Здесь Дел.

— Он, кстати, за стенкой, пока мы беседуем. Испытываешь искушение?

— Моя преподавательница…

— Несокрушимая мадемуазель Сувестр, обитающая теперь в Уимблдоне. Она дала тебе совет?

— Нет. Она не дает советов. Таков ее стиль. Не давать практических советов. Но она блистательна. Она никогда не была замужем, и счастлива, занимаясь преподаванием.

— Ты хочешь учить?

— Мне нечему учить.

— Как и мне. Но я преподаю в школе для государственных мужей, вроде Лоджа и Хэя. И еще я профессор Адамс, с недавних пор читающий лекции в Гарварде.

— Я не столь честолюбива. Но мне любопытно, что это значит — остаться незамужней.

— С твоей… внешностью? — засмеялся Адамс; смешки звучали одобрительно. — Тебе просто этого не позволят. Будут введены в действие силы, с которыми тебе не совладать. В отличие от тебя, твоя Великая Мадемуазель не наделена ни красотой, ни богатством.

— Со временем я потеряю первое и еще быстрее могу потерять второе. Кстати, она очень красива. У нее были поклонники.

— Может быть, — сказал Адамс, — она предпочитает общество серьезных дам, как аббатисса двенадцатого века.

Неизвестно почему, Каролина покраснела. У мадемуазель был партнер, когда она открыла школу в Ле Руш. Начались конфликты, они разошлись. С тех пор она правила одна. Нет, не такую жизнь рисовала Каролина себе, думая, что не выйдет замуж. Но у нее не было опыта, никакого опыта.

— У меня нет призвания аббатиссы, даже вполне светской.

Сила меда ее раскрепостила. Адамс провел Каролину в библиотеку, ее любимую комнату американского дома. Она была рассчитана на средневековый эффект, скорее всего романский; окна располагались так, что Белый дом, находившийся на другой стороне площади, можно было не замечать, обратив взор чуточку вверх, к небу. Центром фокуса служил камин, выложенный плитками мексиканского бледно-зеленого, цвета яшмы, резного оникса, пронизанного алыми прожилками; ничего подобного она не видела, но, в отличие от многих других невиданных вещей, этот необыкновенный шелковистый камень приводил ее в восторг. По обеим сторонам камина висели картины итальянского cinqueccento [88] , а также тернеровский пейзаж сельской Англии, озаренный каким-то адским пламенем; но еще выразительнее был грубый набросок Навуходоносора, царя Вавилонского, который, стоя на четвереньках, жевал траву. «Это портрет моей души», сказал Адамс, когда показал ей рисунок Уильяма Блейка впервые. В комнате пахло древесным углем, нарциссами и гиацинтами. Низкие кожаные кресла были изготовлены специально для Адамса и, пожалуй, никого больше. Каролине, правда, они оказались как раз и, погрузившись в одно из них, она сказала: