Чтение онлайн

— А что мне остается делать?

— Не знаю, но только я не хочу чувствовать ответственность за гибель невинных людей, — отрезала она. — Я против того, чтобы ты возил кого-то к водопаду на этом аппарате. Я всегда была готова к тому, что ты в любой момент можешь попасть в аварию, но только не к тому, что ты будешь делать что-то во вред другим.

— Ладно! — согласился Эйнджел, понимая, что она права. — Я забуду про водопад и сосредоточусь на главном — на поисках месторождения.

— Только не на этом самолете.

— Ах, оставь, дорогая! — взмолился он. — Не будь занудой!

Согласен, самолет не в том состоянии, чтобы перевозить пассажиров, но, когда я лечу один, он не доставляет мне проблем. По сравнению с драндулетами, которые у меня были раньше, он просто супер… Видела бы ты мой первый!..

— Мне нет никакого дела до твоего первого самолета, — перебила его жена, которая на этот раз была какой-то особенно раздраженной и непреклонной, что было ей несвойственно. — Если бы ты на нем разбился, я с тобой никогда бы не познакомилась, а стало быть, не было бы никаких проблем. Для меня важно, что ты мой муж, и я вынуждена мириться с тем, что у тебя опасная профессия, но никак не с безрассудством. Ты должен отделаться от этой развалины!

— Как только ты могла такое придумать? — возмутился Король Неба. — Если у нас не будет самолета, мы останемся ни с чем.

— Знаю, но в данном случае, «ничего» лучше того, что у нас есть, — ответила она. — Продай его тому, кто будет совершать на нем воздушные прогулки над Каракасом или летать в льянос, только не рисковать жизнью над тепуями Великой Саванны.

— И где же я найду такого человека?

— Не волнуйся, — сказала она. — Я сама этим займусь. А не найду покупателя — подожгу самолет, потому что больше не позволю тебе летать на высоте почти три тысячи метров над сельвой, когда двигатель уже явно не тянет.

— Честно говоря, порой он доводит меня буквально до белого каления! — нехотя согласился пилот. — Но это не мешает ему быть замечательным аппаратом!

— Никто не спорит. Поэтому и следует его продать, пока еще можно это сделать.

— А что мы будем делать без самолета?

— Вернемся в Штаты и будем копить деньги на новый аппарат, который годится для полетов в здешних условиях.

— И каким же, по-твоему, он должен быть?

— Мощным, закрытым и должен брать на борт четыре-пять пассажиров, чтобы экскурсии на водопад приносили доход… — Мэри подняла вверх палец. — А главное, он должен быть надежным!

— Ты хотя бы отдаленно себе представляешь, сколько может стоить такой самолет?

— Конечно!

— И сколько же?

— Уйму денег.

Разразилась война.

Война жестокая.

Несправедливая.

Братоубийственная.

Далекая.

Страшно далекая, но при этом это была война за справедливость, а потому она не могла не увлечь такую романтическую натуру, как Джимми Эйнджел, у которого в жилах еще бурлила кровь.

Мэри была против того, чтобы он записался добровольцем. Она убеждала его — и была права, — что американец из Миссури ничего не забыл на испанском фронте и, какими бы ужасными ни были фашисты и пусть республиканцам позарез нужны хорошие пилоты, в этой схватке он не должен участвовать ни при каких условиях.

Это был сложный период, самый сложный в их — в

общем и целом гармоничной — семейной жизни, потому что Джимми был убежден, что от исхода этой битвы зависело, погрузится ли человечество в новую мировую войну или нет.

— Похоже, политики этого не осознают, — говорил он. — Но если они не остановят Гитлера в Испании, следующим его шагом станет оккупация Европы.

Мэри совершенно не разделяла его мнения, но настаивала на том, что, даже если предположить, что он прав, «останавливать Гитлера» — задача не для него.

— Ты уже был на войне, — говорила она. — И, судя по твоим рассказам, тебе не понравилось. Пусть испанцы сами решают свои проблемы, а ты сосредоточься на своих, благо у тебя их предостаточно.

Проблем и правда было немало, потому что денег, вырученных от поспешной продажи «Де Хэвиленда», едва хватило на то, чтобы вернуться в Штаты и прожить несколько месяцев более или менее прилично.

Человек с более широким представлением о своей жизни или общественных связях сумел бы воспользоваться тем, что он один из немногих американцев, совершивших географическое открытие неоспоримой важности, однако Джимми Эйнджел был прежде всего человеком открытых пространств и никогда не знал, как себя вести в гостиных, кабинетах или редакциях газет.

Он прочитал десяток лекций о том, как он открыл самый высокий водопад планеты, но ощущал себя не в своей тарелке, когда ему приходилось садиться за стол и выступать перед людьми, которым наверняка было трудно понять, что значит лететь над Великой Саванной в сумерках да еще и в грозу или какие чувства тебя одолевают, когда совершаешь вынужденную посадку посреди заболоченной равнины.

Он считал, что его жизнь — без сомнения, необычную — нужно было прожить, а не рассказывать о ней. А когда он пытался это делать, ему отчего-то становилось не по себе: по его словам, он чувствовал себя примерно так же, как если бы его заставили раздеться перед сотней незнакомых людей.

— Когда я выступаю перед публикой и говорю о Ролане Гарросе, полковнике Лоуренсе, Джоне МакКрэкене, месторождении алмазов и даже о водопаде, который находится там и который можно увидеть, у меня складывается впечатление, что мне никто не верит, — говорил он жене. — И мне становится так стыдно, что я не могу продолжать.

Любой другой человек, имея в десять раз меньше заслуг, сумел бы стать легендой в стране, стремившейся создать свою собственную мифологию, однако, что и говорить, Король Неба был асом в облаках, но на земле его способность маневрировать оставляла желать лучшего.

Любопытно, что никто не предложил ему написать книгу или снять фильм о его необычных приключениях; лишь журнал «Лайф» посвятил ему — много лет спустя — обширный и хорошо документированный репортаж.

Казалось, это его ничуть не волновало, поскольку главным желанием Джимми Эйнджела — если не считать желания поехать драться с испанскими фашистами — было отправиться на поиски своего месторождения и своей горы в далекие пределы неисследованного Гвианского щита.

Будучи человеком деятельным, он нуждался в действии, а все, что не было действием, оставляло его безразличным.