Морана

МОРАНА

Пролог

Наверное, во всех больницах СССР пахло одинаково: табаком и хлоркой в туалетах, лекарствами и карболкой в процедурных кабинетах, разными моющими средствами — в коридорах… Вот в палатах, где лежали больные, все было индивидуально. Где-то царил аромат свежесорванных цветов и фруктов, а где-то разило всеми оттенками пшенной каши и вареной рыбы, частенько разбавляемой все тем же табаком и запахом немытого тела. И ведь что странно: все больные во время пребывания в медучреждении пользовались исключительно казенными тапочками, а специфический душок застарелого

пота и несвежих портянок все никак не желал исчезать… Разумеется, помимо всего прочего стойко пахло болезнями, и все теми же лекарствами; пирожками и газетами, мочой в суднах и всепроникающей хлоркой пополам с карболкой. Причем женские и мужские палаты в этом отношении были равны: и только детские немного выбивались из общего ряда. Потому что даже профессионально-циничные медики были все же в первую очередь людьми, и старались устроить больных деток хоть чуть-чуть, да получше.

Пик. Пик. Пик. Пик. Пик. Пи-ик!!!

Пока встрепенувшаяся на посту сонная дежурная медсестра сладко потягивалась, и пыталась не вывихнуть челюсть в могучем зевке, проснувшиеся в коридоре репродукторы известным всей стране голосом диктора Левитана сочно провозгласили:

— Внимание! Говорит Москва!..

В принципе, никто для пациентов специальных побудок не устраивал: люди болеют, так чего их зазря тревожить? Недаром же сам Гиппократ некогда говорил, что сон лечит. Так что хворобые могли спокойно себе спать… Вот только градусник у медсестры принять и сунуть под мышку — и можно досматривать самые сладкие сны. Разве что через десяток минут ненадолго проснуться и отдать стеклянные палочки с запаянной в них ртутью обратно, чтобы медработник мог записать показания шкалы в карточку-планшет, висящий на спинке кровати. Еще через полчаса в коридоре зычно начинали звать на утренние процедуры, после них призывы уже возвещали о начале завтрака, состоящегоиз жиденькой каши и кусочка жареной рыбы: съел свою тарелку, похлебал бледненького чая, и опять дрыхни дальше — хоть до обхода лечащего врача! Ну, если на очередные процедуры не надо, конечно. Или уборщица-поломойка не выгонит из палаты, чтобы все протереть и проветрить. А может и строгая медсестра придти, дабы отконвоировать больного на рентген, или тому подобные процедуры. Потом наставало время посещений, и вот тогда да, спать уже было сложно: но если человек действительно хотел этого, ему и «всадница» с персональным шприцом не могла помешать… Правда, не все посетители шли в палаты — некоторым назначали «свидание» в кабинетах врачей.

— Здравствуйте, я насчет Сашеньки Морозовой.

Окинув взглядом мнущуюся на пороге женщину средних лет, в которой чувствовалось что-то «педагогическое», заведующий нейрохирургическим отделением товарищ Фиренко приглашающе повел рукой:

— Да-да, заходите.

Едва устроившись на табурете для посетителей (стул мужчина убрал специально, дабы не баловать всех домогающихся его внимания), буквально вцепившаяся пальцами в свою сумочку женщина с явственной надеждой поинтересовалась:

— Доктор, ну как она?

Завотделением, будучи всего лишь кандидатом медицинских наук, поправлять представителя детского дома номер четыре не стал: вместо этого он, положив руку на медицинское дело Александры Морозовой, довольно кивнул:

— Сегодня в семь-тридцать утра пришла в себя. Не скрою, поначалу из-за ее комы у меня было подозрение на диффузное аксональное повреждение головного мозга, но теперь я склонен диагностировать не совсем обычный ушиб головного мозга средней степени.

Похлопав глазами и осознав, что из прозвучавшего она поняла только вторую половину фразы (и то не всю), посетительница

въедливо уточнила:

— Не совсем обычный — это как?

— Ну, все-таки у девочки два раза была продолжительная клиническая смерть. Такое, знаете ли, даром не проходит.

Рвано вздохнув, женщина понимающе кивнула.

— Но уже сейчас можно с уверенностью констатировать, что худшее позади и Александра уверенно идет на поправку: думаю, недельки через две-три мы ее переведем под дальнейшее наблюдение в неврологию. Мелкая моторика сохранилась почти в полном объеме, головные боли слабо выражены — а слабость и сонливость вполне укладываются в… Кхм-да. Но, вместе с тем, не обошлось и без потерь: часть ее памяти с личностной составляющей все же утрачена. И цвет радужки в глазах изменился: на моей памяти подобного еще не происходило, но медицине такие факты известны.

— Э-э?..

Оценив выражение лица самой обычной советской воспитательницы, нейрохирург пояснил:

— Она не помнит никого из своего окружения. Собственно, даже страну и город проживания назвать поначалу затруднилась…

Нервно сжимая пальцы в кулачки, молодая женщина с надеждой поинтересовалась:

— Так она, наверное, со временем все вспомнит?

— Вполне возможно. Простите, я забыл поинтересоваться: вас как?..

— Татьяна Васильевна. Я воспитатель в группе Сашеньки.

— Да, вполне возможно, что девочка со временем восстановит память в полном объеме. Хотя хватает примеров и обратного: человек после серьезной травмы головы начинал, так сказать, с чистого листа, и со временем все наверстывал. Мы ее, конечно, будем вести и внимательно наблюдать, все же неоднократная клиническая смерть… М-да. И еще: мне бы хотелось уточнить, что было причиной травмы? А то, знаете ли, многочисленные ушибы по всему телу и «неоднократные удары твердым тупым предметом» оставляют довольно много простора для различных предположений.

Порозовев и беззвучно шевельнув губами, воспитательница немного помялась, но все же выдала необходимые подробности:

— Понимаете, мальчикам из старшей группы поручили смазать петли и замки на дверях… Они просто очень неудачно уронили жестянку с машинным маслом на лестничной площадке второго этажа, и не успели подтереть… Они — ничего такого, понимаете?.. И милиция тоже не нашла злого умысла…

— Получается, обычный несчастный случай?

Перебирающая пальцами по своей многострадальной сумочке, педагог осторожно кивнула, подтверждая, что никто ничего такого не хотел. Просто все вот так случайно получилось… Как получилось.

— Н-да. Что же, при сохранении нынешней положительной динамики, месяц-полтора мы девочку понаблюдаем, а потом на выписку. Пойдемьте, я вас заново познакомлю…

Из приоткрытого на проветривание окна в торце больничного коридора неслись звуки мелодии, и пока они шли до нужной палаты, их сопровождал знакомый до последней буквы и нотки «Марш авиаторов»:

— … рождены, чтоб сказку сделать бы-ылью; преодолеть, пространство и просто-ор! Нам Сталин дал стальные руки-крылья, а вместо сердца-а пламенный мото-ор: все выше, и выше, и вы-ыше, стремим мы полет наших пти-иц…

В палате интенсивной терапии взгляду воспитательницы открылась очень бледная и худенькая девочка десяти лет. Почти полностью лысая — волосы на голове пришлось удалить для процедур, и теперь тем «колосился» короткий белый пушок…

— Саша, просыпаемся!

Глубоко вздохнув, юная пациентка медленно открыла глаза, позволив посетительнице наглядно убедиться, что прежний серый цвет радужки сменился на… Гм? Блеклый синий? Тусклый лиловый? Пожалуй, что-то среднее, ближе к фиалковому.

— Саша, это твой воспитатель Татьяна Васильевна… Эм?