Идущие в ночь
Шрифт:
— Правильно, — робко подал голос Корняга.
— Молчи, пень, — рявкнула я. — Без тебя запутаюсь. Значит, нам надо было пересечь реку и выбраться на противоположный берег. Но я не знаю, как двигался Одинец — поперёк русла или вдоль?
— И поперёк, и вдоль, — снова встрял Корняга.
— Слушай, ты! — взъярилась я. — Может, ты ещё знаешь, куда идти?
— Не знаю, — увял Корняга, но тотчас встрепенулся:
— А давай на берег вылезем да посмотрим!
— Так, видно, и придётся сделать, — задумчиво сказала я, разворачивая коня. Ветер послушно затрусил вверх
Что-то было всё же непросто с этой рекой. Похоже, что для меня в ней не было пути. А для Одинца вроде как был. Я почему-то вспомнила хорингские живые картинки, на которых каждый видит своё. Мы с Одинцом вместе смотрели на путеводный Знак хорингов, но я так и не узнала, что он там видел.
Может быть, наши с Одинцом дороги в У-Наринну различаются? Да, мы идём вместе, и по большому счёту у нас один путь — но, может, он иногда разветвляется, а потом сходится вновь? Как тропинки, слагающие тропу. До тех пор, пока мы строго чередовались по дням — оборотень в человеческом облике шёл, а оборотень в зверином облике следовал за ним — это не было заметно. Но чем ближе к Каменному лесу, тем в большей степени мы становимся собой. И каждый всё отчётливее осознаёт свою собственную дорогу — хоть красным днём, хоть синим, хоть во Тьме.
Но в У-Наринне нам нужно быть вместе.
Ветер миновал валун, на тёмном боку которого хищная алая лилия вновь развернула свои лепестки. Я сердито покосилась на неё, проезжая мимо. Обманщица! Твоё счастье, что жжение в пальцах давно прошло. А не то я бы тебя сковырнула с камня — крабам на корм. Помнится, в детстве я мстительно изничтожала крапиву в огороде, колотя по ней палкой, так что стебли и листья превращались в пахучую кашицу. Чтобы неповадно было меня жалить!
Я усмехнулась.
Поверхность реки, по которой продолжали барабанить капли дождя, вспухающие пенными шариками, уже нависла над самой моей головой. Ветер сделал ещё один шаг, и моя голова оказалась над поверхностью. По макушке немедленно застучали крупные капли.
Тёмное небо, да это не просто дождь, это ливень!
Я чуть не повернула жеребца обратно. В реке-то было тепло и сухо, а тут — холодно и мокро! Но нам некогда отсиживаться, пережидая дождь — тем более, что неизвестно, когда он закончится. Даже если он не закончится никогда, я не удивлюсь. Река из не-воды убедила меня, что законы природы здесь несколько иные.
Холодная капля затекла мне за шиворот, и я торопливо подняла капюшон. Ветер выбрался на берег.
Я с опаской обратилась к внутреннему зрению и облегчённо вздохнула. Светлая У-Наринна сияла, как сигнальный костёр на излучине Юбена в ненастный день. Я снова знала, куда нам двигаться. И — хвала Близнецам! — наш путь лежал прочь от реки. Она оставалась за спиной. Я обернулась и бросила последний взгляд на речную поверхность, вскипающую под дождём фонтанчиками брызг.
Вулх, выбравшись на берег, недовольно фыркнул и обогнал жеребца. Длинными прыжками анхайр устремился вперёд, к видневшемуся невдалеке лесу. Мне вдруг стало легко на душе. Легко и весело.
— Хэй, Ветер, наддай! — воскликнула я.
Ветер
Мы стремительно ворвались под сень лесной опушки, и я придержала жеребца. Ветер двинулся дальше шагом, тщательно выбирая дорогу. Здесь было сумрачно и сыро. Вся лесная живность попряталась от дождя, который уныло барабанил по листьям дубов и платанов, шуршал в пихтовых и терховых иглах. Только толстые лиловые жабы повыползали из-под кустов и неподвижно сидели в грязи, время от времени издавая горловое рокочущее «Куо-о».
Плотная пелена туч скрывала Четтан, и всё вокруг было буро-серым, грязным и линялым. Мир утратил яркие краски. Я поёжилась. В моих родных краях редко случалась непогода, и на меня всегда нагоняли тоску рассказы о севере, где Солнечные Близнецы нередко по многу дней не показываются из-за туч. Поистине, только варвары способны жить без солнц!
Дождь не унимался. Мы медленно продвигались вперёд, а лес вокруг становился всё гуще. Ветру всё время приходилось объезжать старые валежины, а мне — пригибаться к мокрой шее коня, чтобы какая-нибудь ветка не попала мне в лицо. Наконец я спрыгнула на раскисшую землю и повела вороного в поводу. Вулх, вопреки обыкновению, никуда не отлучался. Он бежал рядом со мной неторопливой трусцой, опустив морду к самой земле.
Время шло к полудню, но светлее не становилось. Наоборот — здесь, в чаще леса, сумрак был плотным, как хорошо слежавшийся войлок. Если бы не путеводный огонь У-Наринны перед моим внутренним взором, я бы давно побоялась заблудиться и повернула назад. Уж очень густыми и непролазными были сплетения ветвей. Вскоре после того, как я спешилась, мы забрались в такую чащобу, что я всё равно стала подумывать о том, чтобы повернуть. Что толку с того, что я знаю нужное направление, если туда невозможно пробиться? Наверное, лучше поискать дороги в обход леса. Как выражался Унди, обойти стороной можно всё, кроме кабака.
Мы кружили и петляли, огибая очередной бурелом. Я остановилась, чтобы убрать со лба мокрую прядь волос. Пот струился по моему лицу вместе с дождём. И тут я вдруг сообразила, что кое-кто в нашей компании ведёт себя ещё менее обычно, чем вулх.
С тех пор, как мы вошли в лес, Корняга не проронил не слова. Тьма! Что с ним стряслось-то? Настырный пенёк, которому нельзя заткнуть дупло иначе как страшными угрозами, да и то ненадолго, молчит уже несколько часов. А я была так занята дорогой, что даже не обратила внимания. Да жив ли он там вообще?
— Эй, Корняга! — окликнула я его. — Ты как — держишься?
— Держусь, — едва слышно проскрипел пенёк, завозился у меня за спиной и пребольно ткнул меня сучком под ребро — видимо, в знак доказательства, что он жив.
— Полегче, — буркнула я. — Тут и без тебя только и знаешь, что от веток да сучков уворачиваться. Что-то мне этот лес нравится всё меньше и меньше.
— Мне тоже, — скрипучим шёпотом сообщил Корняга. — Давай вернёмся, а?
— Тебя только послушайся, — проворчала я. — То «давай выйдем из реки», то «давай вернёмся в реку». Времени у нас нет туда-сюда лазить! Через два дня нужно быть в У-Наринне.