Идущие в ночь
Шрифт:
Равнина стала постепенно повышаться. В жёсткой траве появились обширные проплешины голой земли. А на горизонте обрисовались невысокие горы. Четтан припекал все сильнее.
За плечом у меня зашевелился и скрипуче застонал Корняга. Я в который уже раз отцепила от пояса флягу с водой и протянула её корневику. Корняга жалобно забулькал остатками воды. Пенёк страдал от ожогов. Он, правда, заверил меня, что ничего страшного не случилось, и ещё до синего урожая он обрастёт новой корой. Но я всё равно от всей души сочувствовала корневику. Мне тоже вчера изрядно досталось в схватке
— Ох! — сказал вдруг Корняга. — Забыл. Совсем забыл. Прости, госпожа Тури. Одинец велел тебе передать, чтобы ты была вдвойне осторожна. Вампиры пытались похитить меч, потому что им так приказал некто по имени Седракс.
Я нахмурилась. Седракс? Это ещё что за фигура?
— Больше он ничего не сказал?
— Не-а, — скрипнул Корняга. — Одинец вообще неразговорчивый. Он больше трёх слов подряд говорит, только когда ругается.
Я хмыкнула. Описание дивно совпадало с тем представлением, которое сложилось об Одинце у меня самой. Мда-а… А ведь меня, наверное, тоже нельзя назвать болтливой. У меня с детства сложилась привычка вести длинные внутренние разговоры с собой, а с окружающими отделываться парой фраз. Я всегда предпочитала даже на вопросы по возможности отвечать жестами. Как заметил однажды Унди — и самое короткое слово удлиняет разговор.
— Ладно, помалкивай, — оборвала я Корнягу. — Мне твоё мнение неинтересно.
Честно говоря, мне было как раз интересно. Но опыт общения с Корнягой научил меня, что если его не ставить на место двадцать раз на дню, пенёк влезет мне на голову и корешки свесит. Такая уж у него натура.
Корняга скрипуче вздохнул и протянул мне пустую флягу. Надо будет её наполнить при первом же удобном случае.
Земля под копытами коня становилась всё более твёрдой и каменистой. Трава исчезла почти совсем, только невзрачные бурые кустики торчали кое-где между камнями. Стали попадаться участки сплошного камня. Горы заметно приблизились.
В красном небе пылал Четтан. Раскалённый воздух над равниной подрагивал, и казалось, что горы висят в воздухе, не касаясь подножиями земли. Я вздохнула. Кажется, слишком частая смена пейзажей тоже может навеять тоску. Скорей бы уже Каменный лес.
— Госпожа Тури, — снова подал голос страдающий пенёк, — солнце сильно печёт. Можно мне чем-нибудь укрыться? Мне тогда легче будет корой обрастать.
— Возьми из сумки лоскут кожи, — разрешила я. — В который Опережающий завернут. Сумеешь достать?
— А то! — самолюбиво скрипнул пенёк.
Некоторое время позади меня что-то шуршало. Потом я почувствовала спиной и лопатками, как Корняга взбирается на прежнее место. Мне вдруг стало интересно, каким образом корневикам удаётся обрастать новой корой. На вид Корняга — пенёк пеньком. На настоящем пне, понятное дело, кора не нарастёт. Потому что пень мёртвый. Да, но корневик-то живой!
У живого дерева повреждённый ствол затягивается корой. Это нормально. Только ведь корневики совсем по-иному живые, чем деревья. В отличие от дерева, тот же самый Корняга с удовольствием мясо жрёт и пивом запивает. Если дадут, конечно. То есть ведёт себя как человек.
Выглядит
— Слышь, Корняга! — окликнула я корневика. — Ты же вроде из пня произошёл? У пня кора высохшая. Как же ты новую отращиваешь?
— Не знаю, — скрипуче отозвался Корняга. — Отращиваю, и всё. Вот ты — мадхет. Ты знаешь, каким образом на тебе раны заживают, и следа не остаётся?
— Не знаю, — задумчиво сказала я. — Я просто привыкла, что так должно быть. Магия, понимаешь.
— Ну и я привык, — проскрипел Корняга. — Я один раз в лесной пожар попал. Еле спасся. Потом целый круг пришлось корой обрастать. Давно было, а мне до сих пор кошмары снятся — что я ошкуренный, как бревно на лесопилке. Но ничего, оброс.
Я хмыкнула, но ничего не сказала. Моя рука сама собой потянулась к лицу. Я привычным жестом потёрла лоб над правой бровью, провела пальцем по виску. В том самом месте, где у меня нет и никогда не было шрама. Там, куда меня ранили меарским днём девять кругов тому назад.
Да, кто-кто, а я хорошо понимала, что некоторые вещи не забываются. Даже если раны давным-давно затянулись корой. Или кожей.
Когда мне только-только исполнилось двенадцать кругов, в доме Беша остановился на несколько суток незнакомый мне человек. Звали его Сишар, а приехал он в сопровождении слуг и телохранителей с далёкого юга, чтобы поговорить с Душегубом о чём-то очень важном.
Впервые в жизни я видела человека, в котором Душегуб Беш признавал равного себе. В доме повисло настороженное молчание. Никто не знал, чем закончится приезд Сишара — не то выгодной сделкой, не то кровавой разборкой. Южанин и Беш ходили друг вокруг друга, прощупывая почву, и не один не спешил начинать разговор. Хозяин мрачнел день ото дня.
А я не знала, куда мне деваться в четтанскую половину суток.
Сишар, понятное дело, знал о том, что в доме Беша живёт ручная карса. Карса-подросток, которая тогда ещё только обещала вырасти в огромного свирепого зверя. Но Беш тщательно хранил в тайне то, что его карса на самом деле мадхет. И когда красным днём южанин увидел рыжую девчонку, он не заподозрил в ней оборотня.
Я ему просто понравилась. И он захотел увезти меня с собой. Он даже предложил Бешу денег. Будь я обычной девчонкой, Хозяин, конечно, отдал бы меня Сишару. Даже если бы я была его дочерью. И это означало бы для меня верную смерть.
Беш, упокой его Тьма, не был добрым человеком. Он был жадным, жестоким и властолюбивым. Но он никогда не бывал бессмысленно жесток. А в чёрных глазках южанина светилась извращённая жестокость. Ему нравилось причинять боль живым существам. Лошадям, собакам, слугам, женщинам. В первый день своего пребывания в доме Беша он потребовал себе в постель трёх самых белокожих и светловолосых женщин. Я слышала, как потом рыдали все три, прикладывая примочки к ссадинам и ожогам.
Сишар очень удивился, когда Беш отказался отдать меня. Отказ сильно задел его. И, кажется, Сишар решил выяснить, в чём причина.