Чтение онлайн

Желябов перестал улыбаться, и посмотрел на меня настороженно.
– А вы ведь, Александр Васильевич, действительно знаете очень многое... Скажите, откуда вы?

Я посмотрел прямо в глаза своему собеседнику.
– Если я скажу вам правду, Андрей Иванович, то вы мне не поверите, и посчитаете за сумасшедшего. Но знайте, я хочу предупредить о пагубности вашего пути, и об опасности того, чем вы займетесь в течение ближайших нескольких лет.

– Гм, - задумчиво сказал Желябов, - и в чем пагубность моей революционной деятельности?

Я и мои товарищи, считаем, что наступило время социалистических преобразований в России, и пропагандировать идеи этих преобразований - святое дело.

– И много мужиков и фабричных рабочих разделяют ваши идеи?
– поинтересовался я, - ведь именно они чаще всего и сдавали вас полиции.

– Я понял, что народ наш для этих идей еще не созрел, - с горечью сказал Желябов.
– Надо искать какой-то другой путь для борьбы с самодержавием.

– Речь идет о терроре?
– поинтересовался я.
– Помнится, господа Чернышевский и Зайчневский уже пробовали призвать мужиков "к топору". И что у них из этого вышло?

– Нет, террор - это не наш метод борьбы.
– Все террористы для меня враги более, чем монархисты. Путь террора слишком ответственен.

Я не удивился, услышав эти слова от самого известного в российской истории террориста. В 1877 году Желябов думал именно так. Лишь в ходе "процесса 193-х" он познакомился в тюрьме с "фурией террора" - Софьей Перовской, дочерью бывшего губернатора Санкт-Петербурга. В настоящее же время Желябов больше уповал на пропаганду социалистических идей в народе.

Между тем Желябов мало-помалу разгорячился, и стал вещать, как будто он находился не под арестом, а на собрании кружка народников.

– Да, террор - это путь в никуда, - сказал он, - Но история движется ужасно тихо. Надо ее подталкивать. Иначе вырождение наступит раньше, чем опомнятся либералы и возьмутся за дело... Теперь больше возлагается надежд на "подталкивание" истории...

– Но если толкать историю в загривок, - сказал я, можно дождаться того, что она обернется, и в ответ треснет кулаком вас в лоб.
– Ведь, допустим, вам удается поднять народ на бунт. Бунт побеждает - царя свергли, правительство разогнали. Что дальше?

– Дальше мы, революционеры, передадим власть народу, - с пафосом заявил Желябов. И пусть народ сам установит форму правления.

– Это что-то вроде французских санкюлотов, только на наш, российский манер?
– осторожно спросил я.

– А хотя бы и так, - с вызовом ответил мне Желябов.
– Чем вам не нравится Национальное собрание и слова: "Libertе, Еgalitе, Fraternitе!" - "Свобода, Равенств, Братство!"?

– Эх-хе-хе, - вздохнул я, - Андрей Иванович, вы просто не знаете - что стоила Франции та самая революция. А если подобная революция, не дай Бог, произойдет у нас, то с учетом русской натуры и нашего размаха, погибших во имя революции будут считать миллионами.

– Все перемены связаны с неизбежными жертвами. Павшие во имя свободы

заслужат уважение и вечную память у благодарных потомков, - воскликнул Желябов.

– Андрей Иванович, а вы лично, ваша семья, ваш сын, которой еще совсем кроха, готовы ли оказаться в числе миллионов, которые падут "во имя свободы"?
– спросил я.

Желябов вздрогнул. Похоже, что он раньше как-то не задумывался над тем, что я ему сказал.

– Андрей Иванович, а ведь накануне ареста вы в Одессе занимались нужным и полезным делом - помогали славянам - жертвам турецкого террора на Балканах. Скажите, что подвигло вас на это занятие?

– Я всегда был на стороне гонимых и униженных, - сказал Желябов.
– Поэтому мое участие в деятельности Одесского комитета помощи славянам я считал и считаю делом достойным, и заслуживающим уважение.

– Не хотели бы вы продолжить свою работу здесь, в Константинополе, - неожиданно для Желябова, спросил я.
– Если бы вы знали - сколько здесь находится людей нуждающихся в помощи. Сколько сирот и беженцев, сколько изломанных войною судеб. Вы могли бы здесь с вашей энергией и умом достойно потрудиться на благо людей.
– Как вам это предложение?

От неожиданности Желябов вздрогнул.
– Но я ведь арестован, и вскоре предстану перед судом, - растерянно сказал он.

– Думаю, что с властями Российской империи мы этот вопрос уладим, - сказал я. Против Югороссии вы никаких преступлений не совершали, поэтому здесь вы будете на свободе.

– Югороссии?
– удивленно спросил Желябов.
– А что это за государство такое, я о нем ничего раньше не слышал.

– Югороссия, Андрей Иванович, это недавно образованное государство на территории бывшей Османской империи, отвоеванной у турок. Разве вам в Одесской тюрьме ничего об этом не рассказывали?

– Ходили какие-то слухи, - задумчиво сказал Желябов, но толком никто ничего так и не понял.
– А кто у вас царь?

– А у нас нет царя. Время военное, и верховная власть в нашем государстве принадлежит адмиралу Ларионову. С Российской Империей у нас доверительно-союзные отношения, так как воюем мы с общим врагом. Ну, а более подробные сведения о нашем государстве вы узнаете позднее.

– Чудны дела твои, Господи, - растерянно пробормотал Желябов.
– Выходит, что ваше государство - вроде САСШ или Французской Республики?

– Вам будет трудно многое понять из наших порядков.
– ответил я, - но скажу вам точно, что вы будете удивлены многим, увиденным у нас. Для многих, кто попал на территории Югороссии, порой кажется, что они оказались в новом, невиданном доселе мире.

– Александр Васильевич, - задумчиво сказал Желябов, - могу ли я обдумать ваше предложение. Вы прекрасно понимаете, что согласившись с ним, я взвалю на себя некие моральные обязательства. Я должен точно знать, не будет ли мое пребывание здесь нарушением моих жизненных принципов.