И обретешь крылья...
Шрифт:
— Интересно, что кошкам никогда не становится скучно, при том, что они так много спят…
Бени взял на руки толстого кота и гладит ему живот.
— Я сейчас пойду на улицу и нарисую свободолюбивую кошку для тебя, мама!
— Да, Бени, это замечательно.
Прошло четыре недели.
Отгремело празднование дня моего рождения. Костюмированная вакханалия с музыкой, факелами, играми и шестьюдесятью участниками. На вертеле жарилась свинья, были откупорены две громадные бочки с пивом, а друзья приехали
В саду я забываю о своем одиночестве. Так же, как и в сказках.
Мир гномов всегда был мне ближе, чем реальный мир. А в этом огромном, уходящем вдаль саду танцуют все герои мифов и сказок: цверги и эльфы, феи и фавны, нимфы и гномы, ночные духи и тролли. Это мой сон в летнюю ночь.
Наступила осень.
Деревья растеряли свои пестрые листья, первый туман лег на поля, опустели дороги. Феи, зябко поежившись, упорхнули обратно в лес, эльфы растворились в воздухе, леший спрятался в дупло, а цверги, взявшись за руки, побрели в горы, чтобы проспать там всю зиму.
А когда на оконном стекле распустился первый ледяной цветок, Снежная королева, проносясь мимо в своем развевающемся белом плаще, крикнула мне через окно нежным, мелодичным голосом:
— Когда сердце одно, оно так одиноко в этой уютной комнате; сколь горяч огонь в камине, и сколь холодно в душе!..
И рассмеялась звонким, серебристым, морозным смехом.
Снежинки за стеклом плавно падали одна за другой, кружась в воздухе, как во мне самой мои мысли… а сердце надрывно звало: Симон… Симон… Симон…
Шесть месяцев мы отчаянно пытались потерять друг друга из виду и вычеркнуть из памяти. Время от времени мы встречались на дороге, огражденные друг от друга своими автомобилями.
Только не соскользнуть снова в эту пропасть под названием Безнадежность!..
Пожалуйста, все добрые духи, не дайте мне позвонить ему!..
Нужно заняться чем-нибудь — сделать уборку, разобрать книги, рассортировать визитные карточки… что угодно, только не думать о нем… Что это?
ТОРАК НАМАДОВ — КЛОУН.
— «…когда понадоблюсь — звоните!..»
— Алло, Намадов слушает, добрый день.
У меня участилось дыхание.
— Алло, это… Лена Лустиг…
Небольшая пауза.
— Сударыня… какая честь! Вы все-таки вспомнили!.. Вы решили принять мое предложение?
— Я… э… да. Мне хотелось бы поговорить с вами, если это будет удобно.
Он рассмеялся.
— Понимаю. Это прекрасно… Я рад. Когда бы мы могли встретиться?
— Что если… может быть, сегодня?
— Почему бы и нет.
— Хорошо. — Я боялась, что наделаю глупостей, если не поговорю хоть с кем-нибудь. — В три часа подойдет?
— Разумеется, сударыня. Где?
— В «Кулисах», это такое…
— Я знаю «Кулисы», простите, что перебиваю. Итак, в три часа! Всего доброго, любовь моя!
— До встречи и… спасибо!
— О, пожалуйста, пожалуйста,
Уже в половине третьего я была на месте: несколько известных лиц из театральных кругов, солидная публика, много актеров. Ровно в три часа перед окном появилась примечательного вида голова.
Господи, какой же он маленький! Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как я первый раз увидела его, и сейчас он показался мне еще ужасней, чем при первой встрече. Его фигура была искривлена настолько, что казалось непонятным, как он вообще может передвигаться — каждый шаг был победой над статикой собственного тела. Вся левая половина корпуса перекашивалась книзу, если он ступал левой ногой, а когда поднимал правую, то плечо почти упиралось ему в горло, огромный горб на спине делал уродство полным и абсолютным, усиливая впечатление гротеска. И только голова, которая была, пожалуй, слишком глубоко посажена в туловище, чем его сходство с цвергом еще больше усиливалось, голова была прекрасна. Такая голова могла бы принадлежать художнику — густые, черные волосы, тронутые сединой на висках, спутанными локонами обрамляли лоб, высокий лоб мыслителя; сильно изогнутый римский нос над чувственным и решительным ртом; подбородок, свидетельствующий о силе воли, и высокие скулы. У него были черные, необычайно длинные ресницы и столь же необычайно густые и кустистые брови, но самым выразительным были глаза, ясные и мерцающие как черный уголь. Эти глаза знали много, очень много…
Он улыбнулся мне сквозь оконное стекло и кивнул. Затем похромал ко входной двери. Ему стоило большого усилия открыть эту тяжеленную стеклянную дверь с ручкой, расположенной слишком высоко для его роста. Официант не успел подбежать и вовремя помочь ему, и теперь на его лице читались одновременно смущение и сострадание.
Торак подошел ко мне.
— Сударыня… я так рад вновь увидеть вас.
Он галантно поклонился. Люди вокруг поглядывали на нас, стараясь делать это незаметно, но Торака это, по-видимому, совершенно не задевало.
— Вы уверены, что хотите поговорить на глазах у всех? Боюсь, что здесь мы не найдем того покоя и уединения, какие необходимы для нашей беседы.
Мне стало неловко.
— Нет, вы не должны смущаться. Я живу с этим с самого рождения, — но не вы, любовь моя! Я бы хотел, чтобы вы чувствовали себя свободно. Это необходимое условие для нашего… скажем так — поиска.
— Вы совершенно правы. Я бы охотно выпила чашку чая, а затем мы могли бы немного прогуляться.
— Да, хорошо. Природа это всегда хорошо.
Мы заказали две чашки чая.
Торак расспрашивал обо всем, выслушал мой рассказ о гастролях и концертах, интересовался моим отношением к театру, покачивал головой. Время от времени он смеялся, но затем побуждал меня снова продолжать рассказ, и был совершенно великолепным слушателем. Я уже давно не рассказывала никому о своей жизни с такой готовностью и удовольствием, как сейчас, когда меня просто несло.
— Боже мой, я все болтаю и болтаю… При этом совсем не знаю, кто вы такой… Откуда вы взялись? Чем занимаетесь? Кто вы вообще?