И лишь безумец

Это случилось в 30-ом или 31-ом. Сейчас уже трудно точно вспомнить год. В нашей памяти картинки прошлого сливаются, наплывают одна на другую.

Потому что все мы узники пространственно-временного континуума, и время неотделимо от пространства, как рука от человека до ампутации. Так же и пространство часть своего времени в том самом виде, в каком его застало конкретное мгновение. В следующий миг оно уже другое – там листик оторвался от ветки, а где-то взорвался снаряд.

Правда, сейчас поговаривают, что научились делать трансплантацию пространства, пока еще только в очень ограниченном объеме. Я слышал, не более кубометра, и то происходит отторжение и прочие

побочные эффекты, как и с трансплантацией органов в начале века.

Эта сучка привязалась ко мне как баннер к сайту, как козявка к ногтю, как в ванной лист к жопе (так, вроде, говаривал мой дедушка), когда я шел по Невскому. Истошный, как и все последние пять лет, стоял на своем месте, на перекрестке с Садовой, и витиевато баттлил сам себя. Осколок почившей в бозе после появление электронного рэпера CoolPunch, некогда культовой рэп-культуры. Сначала многие эМСи рыпнулись побаттлится с ним, но после того как он вчистую уделал Кембрифедота, все было кончено.

Ладно, блин, я вспоминал тот день в перламутровых тонах не ради исторического экскурса в рэперские баталии. Рэп из рынка с многомиллионными оборотами, фанами и мировой славой остался уделом обнищавших фанатиков вроде Истошного, так же как постепенно после создания DeepBlue шахматы превратились в забаву пенсионеров в парках.

Просто она, эта сучка, и сейчас мне выедает мозг, как и тогда двадцать лет назад.

***

Она была миниатюрная и довольно худенькая. Длинные черные прямые волосы тщательно вымыты и аккуратно расчесанные рассыпаны со спины по белому короткому пальто. Ноги в плотных черных чулках и ярко-красных полусапожках на не очень высоком каблучке. На голове такой же красный берет. Руки в белоснежных перчатках. Если пальто белое, но имеет какой-то кремовый оттенок, то шерстяные перчатки идеально белоснежные. Именно ее руки и привлекли сначала мое внимание. Шла она не быстро, и при этом ее ладони и пальцы жили своей отдельной жизнью. Она выгибала кисти, растопыривала пальцы веером, собирала и сжимала в кулаки, потом поочередно разгибала пальцы. Может быть, перчатки были новые и ладони еще не привыкли к их фактуре и покрою, а может, она жестикулировала в такт своим мыслям.

На фоне темного ноябрьского вечера казалось, что кисти ее рук играют спектакль-пантомиму. Белые живые подвижные пальцы на черном занавесе вечернего города. Выше запястья руки спокойно свисали вдоль боков. Я невольно стал следить за этой игрой. Казалось, что эти белые бесенята сейчас доиграют свой спектакль и поклонившись напоследок скроются за кулисами, в рукавах пальто. Но они продолжали играть свою непонятную пьесу.

Я догнал ее на светофоре. Заглянул в лицо. Маленький аккуратный нос и по-восточному круглый овал лица. Она повернула голову и посмотрела на меня. Периферийным зрением я видел, что ее кисти продолжают свой спектакль. И… как-то непроизвольно моя правая рука согнулась в локте и изобразила гуся, щелкающего клювом. Она тоже подняла правую руку, и ее белоснежный гусь ответил моему.

В принципе этого было уже достаточно, чтобы идти в ближайший свободный приват, но я на всякий случай сказал:

– Мне нравится снег большими хлопьями, сноуборд, глинтвейн, стихи Бродского, свиные ребра с брусничным вареньем, спейсомания…

– А мне – ты, – просто ответила она.

Мы подошли к контейнеру с надписью «приват». Над дверью горела зеленая лампочка. Свободно. Я приложил большой палец левой руки к считывателю папиллярного рисунка. Правой набрал на клавиатуре время – один час и нажал клавишу оплатить. Видимо, я немого волновался, и моя рука подрагивала, потому что считыватель сначала выдал ошибку распознавания. Она мягко накрыла мою левую ладонь своей, приятно щекоча ворсинками

белоснежной перчатки. Наконец сканер считал рисунок отпечатка и идентифицировал меня, отправил запрос в банк и списал необходимую сумму с моего счета. Моторчик замка прожужжал и разблокировал дверь.

Когда и на третий день после встречи с красным беретом эта чёртова сучка продолжала выносить мне мозг, я решил сходить в поликлинику. Аппарат сделал мне томографию, и через пару минут на экране появилась надпись:

«Патологическая зацикленность мысли на одном субъекте.»

Гениально! А то я этого не знал. Страховка не покрывала томографию, и за эту бесценную информацию пришлось платить. Компьютер, еще немного поскрипев мозгами, выдал:

«Рекомендуется пройти полную или частичную зачистку. В случае не применения зачистки велика вероятность развития зацикленности в любовь.»

И дальше, вот уж программисты оттянулись – постарались, так сказать, разбавить медицинский язык, внести, блин, кусочек человечности:

«А оно Вам надо?» И подмигивающий смайлик.

И овце ясно – не надо. Потребность в любви начала сходить на нет еще когда я учился в школе. И к 25-ому году совсем отпала. Выросло мое поколение – поколение без продолжения. Появились абонементы на отношения от трех месяцев до года. Одноразовый секс узаконили еще в 20-ом. И на фига козе баян, кому нужна эта любовь. Одни мучения.

Но про эти зачистки памяти ходило очень много разнообразных слухов. Говорили, что не всегда чистки проходят без последствий. Как раньше с абортами, когда их еще делали дедовскими методами: недоскоблили, и привет – бесплодие или еще чего похуже.

Говорили, что было несколько случаев, когда пациент лишался после чистки вкусовой памяти. Человек до тошноты терпеть не может рисовый пудинг, но после операции перестает помнить об этом, и каждый раз, как в первый, его выворачивает.

Вот и дилемма! Куда ни кинь – всюду клин. Что выбрать из двух зол? По примеру товарища Сухова, я решил, что «лучше, конечно, помучиться».

И я мучился, ходил по улицам, всматриваясь в лица и фигуры. Однажды увидал стройную брюнетку в красном берете:

– Прости, мы с тобой…

Но когда она еще только вполоборота оглянулась, уже увидел, что не тот нос. Девушка повернулась, посмотрела на меня оценивающим взглядом, потом на часы.

– Да, можно. У меня полчаса.

А мне из-за этой гребаной зацикленности не хотелось, но це-це-це… отказываться нельзя, ведь сам сдуру окликнул ее. Нет, конечно, можно было выкрутиться, да и вряд ли бы она стала устраивать скандал, хотя всякие попадаются, из-за отказа в получасовом сексе. Я ещё подумал, может это поможет мне справиться с этой сучкой, засевшей у меня в голове.

Нет. Только вышел из привата, как опять начал сканировать глазами пространство. Но как ее найти? Приват – это не повод для знакомства. Тем более после такого спонтанного. Чаще сговариваются по интернету, тогда бывает, что после секса берут абонемент на отношения на три или шесть месяцев, но редко.

Вообще-то, мне ещё тогда в привате, когда заканчивался наш уже второй час – мы продлились, причем оплатила она – захотелось спросить её ID. Она тоже медлила надевая белые шерстяные перчатки, словно ждала, что я скажу чего-то или спрошу, но… когда человека переполняют эндорфины, он начинает парить над реальностью, и от этой невыносимо приятной расслабленности он невольно становится беспечным, и ему кажется, что все прекрасно, золотая рыбка у нас в кармане, а птица счастья в руках. И овладевает такое прекраснодушие, что кажется будто и дальше все также само собой будет классно, без малейших усилий с его стороны. Не даром в привате остается так много забытых вещей.

Конец ознакомительного фрагмента.