Чтение онлайн

Маленький Петля расхохотался зловеще, одним горлом, стараясь не шевелить разбитым ртом - все одно побежала с губ кровь мелкими капельками, а сам подступает к Хваку, - аж трясется весь от сладкой злобы - медленно приближается, и в руке у Петли небольшая секира, какие в городах носят: в настоящем бою такая почти бесполезна, однако на ночных улицах, противу случайных грабителей - очень даже хороша! И уж искромсать в куски безоружного увальня - вполне пригодна.

Петля надвигается на Хвака, но и двое сообщников его, Огонек с Хрустнем, не отстают: чуть раздвинулись по сторонам, чтобы друг друга случайно не зацепить, не ранить, и - к Хваку! Хрустень с кинжалом, а у Огонька одноручный меч, но он его рукоять в две ладони ухватил, чтобы, в ущерб увертливости, ударить сильнее. И действительно - сражаться-то

не с кем, для того, чтобы сего жирнобокого юнца на ломти нарезать - ловкости особой не требуется!

И тут дошло до Хвака, что никакие они ему не друзья, что они все трое с самого начала были заодно, и что... Так вот они какие, морочники!.. Значит, правду в таверне про них угадали!.. На деревенских завалинках односельчане Хвака часто рассказывали былины и небылицы о городской да дорожной жизни, о том как демоны неосторожных путников подстерегают, о том как морочники облапошивают доверчивых... Теперь вот эти - убить его хотят... за то, что он ненароком помешал им обман творить... Но он же не знал... А знал бы - сразу побежал бы прочь во весь дух... благо, что теперь он при сапогах...

И страшно Хваку, что трое убивцев к нему с оружием подходят, и обидно, что душой и сердцем поддался на обман, а они - вон какие оказались... Как же теперь быть? Руками отталкивать - так руки посекут, а потом и его самого... Прощения попросить - но у Хвака даже и язык от волнения отнялся... и высох весь...

И через предсмертный страх такая внезапная чистота и ясность в голову Хвакову вошла, что все вокруг легко постижимым стало, любую мелочь он запросто различает: ранняя стрекозка над травой трепещет, у Огонька из под левого сапога белый камешек выпрыгнул и в лужицу булькнул, на небе мелкие тугие облачка бегут, а высоко над ними - иные, бледные, словно разлохмаченные, на месте стоят... А сердце стучит в грудь и почему-то в виски... Стрекозка вдруг метнулась к Хваку, чуть об пузо не ударилась и исчезла куда-то... И показалось Хваку, что глазки у той стрекозки знакомого ярко-синего цвета... Где же она?.. Хвак ерзнул глазами по животу и груди - нет стрекозки, только цепь на нем вместо кушака...

– А-а-а! Обманывать! Тигут, да!? А сам - морочник!? Морочник, да?

Хвак и сам не понял, как это ему так удалось - одним рывком цепной узел растребушить, чтобы цепь с себя снять и вместо оружия на руку приладить! Но все словно бы само собой вышло: как махнет Хвак цепью - так сразу Петля от него и отлетел на пять локтей, а только вместо лица у него каша кровавая, а сам Петля недвижим лежит.

Среди троих морочников кабацких умнее и опытнее всех был Огонек, их вожак: уж кто-кто а Огонек сразу понял, что после этакого удара Петли больше нет среди живых, помер Петля и помучаться не успел... Это с одного удара!
– осторожнее бы надо... Огонек сразу же прыг на полшага назад, Хрустня с кинжалом вперед себя выпустив, а сам меч в левую руку перехватил: левая у него главная рука, с нею будет проще открытую шею подстеречь, а Хрустень пока этого верзилу на себя отвлечет - все одно его кинжалишка тут бесполезен... Верзила с Хрустнем расправится, а он, Огонек, с этим... как его... с Хваком!

Но не суждено было исполниться Огоньковым хитростям, ибо цепь намотана была в один виток на Хвакову ладонь, и свободная ее часть была в два локтя длиною... Да еще и у самого Хвак ручищи едва ли не до колен, а росту Хвак огромного... Свистнула цепь - и полбашки у Огонька словно и не было! Хоть и умен был Огонек - но и его долгожданная смерть добыла, хоть и глуп был Хрустень, соратник и подельник Огонька, но и до Хрустня дошло, что его очередь следующая!

– Выронил Хрустень кинжал, упал коленями в кровь, что из под мертвого Петли выбежать успела, и взмолился, вытянув в сторону Хвака пустые растопыренные ладони!

– Пощади, брат! Прости и пощади... повелитель!

И - диво: услышал его Хвак сквозь кровавую ярость в ушах, задержал руку - а ведь уже взмахнуть ею успел!

– Чего ты? А? Убить меня хотел?

– Нет!!! Нет, я никого в своей жизни не убивал! Это эти... обманом меня вовлекли! Я их отговаривал!

Смотрит Хвак на рыдающего Хрустня, видит, как тот трясется от смертного ужаса... и... ну, что теперь... Не будет же врать человек на пороге жизни! Они ведь

и Хвака едва не прельстили обманными речами... И он, Хвак, тоже был готов с этими дружить... разума и опыта у них набираться... Вот и этот бедолага запутался...

– Ну... Ты это... Больше так не делай. А ты не врешь?

– Нет!!! Ни за что, никогда!.. Землю целовать буду... сапоги твои... Пощади!

Хвак отошел на шаг, убрал сапоги от морочника, а сам растерялся. Когда враг - это понятно. А когда вот эдак... Обобрать бы тех двоих... да перед этим стыдновато... Пусть уж...

– Ты... ну... Как тебя - Хрустень?

– Да, Хрустень меня зовут!
– и снова ползет Хваковы сапоги целовать.

– Стой!

– Да, повелитель!

– Ты... вот что... похорони их, что ли... а я пошел. Понятно?

– Все сделаю!
– Повалился Хрустень лбом в землю, весь без памяти счастлив, что опять жив остался! А лоб-то... ударился во что-то твердое и острое - об рукоять кинжала, который он давеча выронил... Видит Хрустень - не врет этот Хвак, уходит... А спина жирная, широченная... слепой не промахнется... И даже бежать за ним не понадобится, голову подставлять... Хрустень почему кинжалы вместо секир да мечей любил - потому что у Хрустеня способности были превеликие по этой части: фырк с двадцати локтей - а прохожий уже и лежит, не шевелится, подходи спокойно, снимай добычу. Но тут у Хрустня оплошность вышла: пока он кинжал в спину Хваку целил, тот цепь на бока устраивал - дабы подпоясаться ею, руки от ненужной ноши освободить. Вот кинжал провернулся в полете, да и с цепью встретился, в звенышко цепное клюнул, и Хвакова спина лишь слабый удар почуяла - вместо смерти. Обернулся Хвак на ушиб - а Хрустень уж улепетывает вскачь, да не по дороге бежит, а поперек, по ухабам, петляя... Вздохнул Хвак поглубже, не в силах понять этого Хрустеня... И опять гневом в груди полыхнуло, да чего уж тут... не гоняться же...

Хвак подпоясался привычным образом, подобрал кинжал, посопел, подумал, посреди дороги... Нет, негоже добычу лихоимцам и посторонним оставлять... Одежду и прочую сбрую он трогать не станет, а кошели обтрясет, у Огонька точно денежки звенели, он видел...

Г Л А В А 3

Полдюжины дней подряд Хваку жилось не хуже, чем богам в горних чертогах: ел и пил до отвала, по три, а то и по четыре раза в сутки, отсыпался на мягких постелях и спал вволю, ночь и утро напролет... Выбросил цепь, натиравшую спину и бока, а вместо нее купил себе пояс, а на пояс навесил кошель и секиру, взятые на поле брани с убитых морочников. Можно было бы и поясом разжиться, с того же Огонька, да почему-то побрезговал Хвак. Сколько он за это время денег истратил? Уйму! Если посчитать...
– Хвак с гордостью подумал про себя, что он умеет теперь считать до дюжины... а может, даже, и дальше!...
– Так вот, если посчитать, то за пять дней он истратил... по четыре больших медяка в день... он истратил два полукругеля! Это один кругель - с ума сойти! Да, он истратил большой кругель... и еще три больших медяка... и у него по-прежнему полно денег в кошеле: два кругеля, полукругель, пять больших медяков, пять простых медяков и два полумедяка!

А в одном полукругеле - это Хвак знал очень твердо, не раз и не два проверил на трактирных людях - десять больших медяков! А не три, как ему поначалу мнилось!

Да, все было хорошо в нынешнем житье-бытье, любые желания тотчас же исполняются: хоть ты спи весь день, хоть вино пей, маринованными ящерками заедай... хоть ты что!... Казалось бы, лучше и не бывает, но...

Жена Хвака, Кыска-покойница, обманывала его самым преподлым образом, которым только может обмануть женщина любящего мужа: оказывается, она любила не его, а кузнеца Клеща, в чем Хвак и убедился, однажды вернувшись с пашни домой в неурочное время!.. Увидев и поняв сие, Хвак был вне себя от ярости и горя: Кыску с Клещом он пришиб сгоряча, а сам из дому ушел, чтобы никогда не возвращаться и... Да, да, да: и чтобы никогда в жизни более не жениться и вообще не знаться с коварными этими существами, с вертихвостками, обманщицами, кровопивицами и трещотками!.. Раз они такие... такие... Хвак взмычал и стал мотать головой, словно бык, отгоняющий мух и нетопырей - вроде бы он и не собирался вспоминать Кыску и ее предательство, а мысли сами... как те мухи...