Чтение онлайн

Жидкость все текла и текла из моего рта, по шее и груди. А я думала о том, что испортила такое чудесное платье. Все плыло, летело и плясало перед глазами. Все вокруг горело, и я горела. Горела, затапливая своей слюной и кровью свое же платье.

Издалека, подобно отзвукам эха, я услышала голоса. Голос Галвина. Он звал меня по имени, а потом так громко прокричал: «Хранитель!», что головная боль усилилась в сотни раз и разорвалась на мелкие осколки.

Я пыталась сказать Галвину что-то про платье и про то, что меня надо бросить в воду,

чтобы потушить огонь во мне. Но язык не слушался, я позабыла все слова, которые когда-либо знала. В голове появлялись разные образы: забрызганное кровью и слюной платье, фонтан с холодной водой, пылающий огонь, женщина на портрете…

Больно…Больно!

И его лицо…

— М…Моран… — кажется, прохрипела я и погрузилась в горячую тьму.

Я плавала в огне и боли. Голова болела. Тело горело. Но будто бы чуть меньше. Иногда я приходила в себя и слышала, как какие-то люди ходят рядом и тихо переговариваются. Глаза я не открывала. Боялась. Что будет больно, и что огонь воспылает с новой силой. В темноте спокойнее. Плыви себе и плыви…Я снова впадала в забытье, а там было еще приятнее…

— Что это может быть? — услышала я чей-то баритон над головой.

— Щетка для волос, — ответил знакомый голос, — она расчесывала ей свои волосы, когда я пришел.

— Жестокий способ. Он приносит жертве страшные муки.

— У нее есть шанс?

И я снова уплыла в темноту и забвение…Изредка тело прорезала боль, меня вновь охватывал огонь и нещадно пожирал.

Порой в пылающую черным огнем темноту проникали чьи-то голоса. Они звали меня, требовали вернуться…Но зачем?

Я плыву в темноте. Мне больно, очень больно. Я умираю…Умираю…

И слова…

— Нет! — чей-то голос врывался во тьму, — открой глаза!

Чей-то властный, чей-то знакомый голос…Я была рада его слышать и не рада. Не открою глаза. Я плыву в темноте…Я хочу умереть, потому что мне больно, и я горю…

Внезапная прохлада пронзила горячую тьму. Голубой свет манил меня издалека, звал, настойчиво и властно…Глаза, голубые, холодные сияли в темноте. Надо идти к ним…Идти к свету, к спасению…

И снова темнота.

А затем яркая вспышка света…Нет, не света, огня! Адского пламени! Я в аду! Я горю! Я слышу, как трещат мои кости, и плавится кожа…

…И чей-то далекий голос, идущий из запредельных глубин, позвал меня по имени. Не властно. Просто позвал. Будто просил. Этот голос…

— М-м-м…Моран… — то ли выдохнула, то ли прохрипела я, — ты спас меня?

И совсем рядом, у самой щеки, его голос, спокойный и твердый:

— Да.

Я улыбнулась. И в этот раз упала в свет.

Когда я пришла в сознание, то увидела возле кровати колченогий столик с банками, флаконами, зельями, книгами. Высокий худощавый мужчина в темно-синем одеянии склонился надо мной. Он проверил мой пульс, затем внимательно осмотрел глаза и лицо.

— Хорошо…Хорошо, —

бормотал он, — вы меня видите?

Я кивнула и попыталась спросить, сколько была без сознания, но он жестом прервал меня:

— Для начала вам следует немного поесть и выпить это, — он протянул глиняную чашу с каким-то отваром. Я с трудом выпила его, превозмогая головокружение и тошноту. После того, как поела супа и выпила еще какой-то настойки, наконец, почувствовала, что могу говорить.

— Спасибо, — произнесла я слабым голосом. Лекарь скупо улыбнулся, — сколько я пролежала так?

— Около пяти дней.

— Пять дней! Но что…что это было? — спросила я и непроизвольно коснулась своей головы. И только в этот момент заметила, что на голове у меня повязка. Вся голова была перебинтована узкими полосками ткани.

— Что?.. — прошептала я, трогая голову.

— Яд, — флегматично ответил лекарь, — в щетке для волос было смертоносное количество яда, часть которого скопилась в ваших волосах и неизменно убила бы, несмотря на все наши старания.

В голову пришла внезапная догадка.

— Вы остригли мне волосы? — спросила я.

— Не совсем, — неожиданно весело ответил он, — часть волос выпала уже к вечеру первого дня, а остальное просто сбрили.

«Я лысая», — равнодушно подумала я. Лысая…Зато живая. Это было главным. Слабая, еще с трудом шевелившая конечностями, но живая.

— Хранитель? — спросила я, — можно ли его позвать?

Лекарь с интересом посмотрел на меня и нахмурил лоб.

— Хранителя нет во дворце, — сухо ответил мужчина.

— Ясно, — промычала я, — а Галвин?

— Я уже послал за ним, скоро он придет. Юноша очень волновался за вас.

Я замолчала и прикрыла глаза, пытаясь осмыслить услышанное. Кто-то пытался отравить меня. Но кто? Кому это понадобилось?

«Да кому угодно», — угрюмо шепнула интуиция.

Верно. Это мог сделать даже тот толстяк, что кричал и тыкал в меня пальцем во время завтрака. Это мог быть любой из тех, кто сидел на пиру и косился на меня. Любой, кто считал меня мерзким и недостойным жизни существом.

Мои размышления прервал скрип двери. В комнату вбежал Галвин. Он в два рывка преодолел расстояние от двери до кровати, сел на край кровати и сжал мою руку.

— Хвала небесам, ты очнулась! — сказал он и, как обычно, улыбнулся.

Порой мне казалось, что девиз Галвина: «В любой непонятной ситуации — улыбайся. И в понятной тоже».

— Что? Что произошло? — спросила я, — лекарь говорил про какой-то яд…

Галвин бросил на мужчину гневный взгляд.

— Об этом позже, — сказал Галвин, — сейчас важно то, что ты пришла в сознание. Как ты себя чувствуешь?

Чувствовала я себя плохо. Меня мутило, кружилась голова, а еще было невыносимо тоскливо. Хотелось увидеть Морана. Но его здесь не было. И лишь Галвин, как настоящий друг, был рядом и смотрел с искренним волнением. И о чем я думала? Я слабо улыбнулась и произнесла: