Хранитель истории
Шрифт:
– Давайте же удостоверимся в этом поскорее. – Император не дал мне и слова сказать. – Мы можем начать. Матушка подойдёт чуть позже.
Мужчина наградил меня покровительственной улыбкой. Я оглянулась на Голицына подле себя, тот едва заметно кивнул. Что же, кажется, делать нечего.
Гости быстро заняли свои места, а я поплелась к инструменту, подхватив заранее заготовленные ноты. Каждый шаг давался мне с трудом, чувство, что всё это не к добру не покидало меня.
Когда все расселись и в гостиной воцарилось что-то вроде тишины, я повернулась к гостям. Каждое моё движение рассматривалось
– Дорогие друзья. – Отличное начало, нечего сказать, назвать императорскую чету своими друзьями. Пять тебе Вера по этикету, садись. Я в панике прыгала взглядом с одного лица на другое, пока не заметила Голицына. Он мне улыбнулся, и я почувствовала, как снова чувствую землю под ногами. – Благодарю за оказанную мне честь. Не покривлю душой, если скажу, что моя музыка немного опережает время. Поэтому прошу Вас не быть излишне строгими к творцу, и, питаю надежду, что каждый найдёт в этой музыке что-то по душе.
Я сделала короткий книксен и села за клавикорд. Сердце колотилось так сильно, что его можно было запускать как метроном. Я волновалась даже больше, чем перед своим выпускным концертом в музыкальной школе. Но был у меня один проверенный способ, как с ним справиться. Я прикрыла глаза, касаясь клавишей. Просто представить, что нет всех этих жадных взглядов, оценивающих каждый твой вздох. Есть только ты и музыка. И вы чувствуете друг друга, наслаждаетесь друг другом так, что никто больше и не нужен. Это похоже на страсть, на текущий по венам огонь, который должен вылиться в мир с музыкой.
Я начала музицировать. «В пещере горного короля» и «Танец Анитры», «Утро» и переложенный моими стараниями «Первый концерт для фортепьяно» Чайковского. Моцарт и капелька Баха, и ещё много всего того, что я бесстыдно понадёргала из того, что осталось в моей голове.
И каждая новая композиция принималась публикой ещё лучше, чем предыдущая. Аплодисменты, нескончаемые комплименты, и снова музыка.
Когда я поняла, что пальцы перестают меня слушаться, то, закончив очередную химеру своих музыкальных вкусов, встала. Подождав, пока аплодисменты закончатся, улыбаясь от уха до уха, произнесла с поклоном:
– Должна просить у милостивой публики пощады и небольшой перерыв.
Император рассмеялся, его смех подхватили остальные, после чего взмахом руки было велено вносить напитки.
Я, подхватив бокал, ловко увернулась от всех, кто хотел лично выразить мне восхищение, и сбежала на балкон, дышать свежим воздухом. Там, забравшись в дальний угол, так, чтобы меня не было видно за пышной шторой, я, наконец, смогла перевести дух. Стянула перчатки, от которых ладони были совершенно мокрыми, устало привалилась к перилам и сделала пару глотков чудесного напитка. Алкоголь сейчас был для меня чем-то вроде топлива. Лучше бы с этой ролью справилось что-то достаточно крепкое, но дамам такое было не положено.
Я прикрыла глаза, стараясь не вслушиваться в гул за балконной дверью. Но долго пробыть в одиночестве мне не удалось.
– Позвольте Вас поздравить, мадемуазель. – Я вздрогнула оборачиваясь. Прикрыв за собой дверь, ко мне направлялся Голицын.
– Сергей Александрович, Вы меня напугали. –
– Разве я когда-то сомневался в Ваших талантах? – Удивлённо отозвался мужчина, подходя ближе.
– Не припомню. – Я сделала ещё пару бодрящих глотков шампанского и отставила бокал на перила, перехватывая перчатки поудобней. – Надо возвращаться?
– Прибыла Мария Фёдоровна… - Я быстро подалась вперёд. – Нет-нет, не переживайте, она занята разговорами о природе и погоде, у Вас есть ещё несколько минут свободы.
– Полагаю, они мне необходимы.
Мы немножко помолчали. Я смотрела на догорающий в деревьях закат, который окрашивал дворец в чистое золото. В голове ещё немного шумело от дребезжания клавесина. Всё это было необыкновенно. Что я здесь, что играю для самого императора, что жизнь в одночасье превратилась в сказку про Золушку. Однако я ловила себя на мысли, что всё это – не моё. Что здорово было бы вспоминать об этом в старости, сидя у своего камина на даче и глядя на книжные стеллажи, заполненные научными работами собственного авторства. И если бы могла, я бы вернулась сейчас домой не задумываясь. Если бы не одно «но».
«Но» стояло и смотрело на меня своими зелёными, как у кота глазами. Пожалуй, пора было перестать врать самой себе и делать вид, что ничего не происходит. Чувства, которые я испытывала к Голицыну были гораздо теплее, чем дружеские. Меня тянуло к нему, хотелось коснуться, обнять. Отчего-то было мучительно важно выглядеть в его глазах правильно. И наверное, поэтому не могла исполнить своих тайных желаний.
Я улыбнулась своим мыслям, ловя взгляд Голицына на себе.
– Вера Павловна, Вы знали, что у Вас самая красивая улыбка на свете? – Удивиться я не успела. В следующее мгновение граф оказался неприлично близко, целуя меня. Настойчиво, уверенно. Разве я могла не поддаться искушению? Подалась навстречу, отвечая на поцелуй, хватая мужчину за руку и переплетая наши пальцы. Между нами была проклятая ткань перчатки, но движение всё равно получилось чувственным, гораздо более красноречивым, чем поцелуй.
Голицын сделал шаг вперёд, вжимая меня в перила балкона, не давая возможности сбежать. Да я и не собиралась. Был ли в этом смысл, когда потаённое желание исполнялось?
Однако всё испортило одно неловкое движение. Я двинула локтем, задевая чёртов бокал, который, конечно, сорвался вниз и со звоном разбился где-то внизу. Граф отпрянул, испуганно глядя на меня, я с трудом переводила дыхание. Сердце стучало где-то в горле, и больше всего на свете мне сейчас хотелось продолжения… Не выступления, а поцелуя!
Сергей Александрович выпустил мою руку, глядя на меня так, будто только что увидел.
– Нам… – Голос его охрип. – Вам надо идти, мадемуазель. Нельзя заставлять ждать императрицу.
Когда мы вернулись в гостиную, я сразу поняла, что что-то неуловимо изменилось. Разговоры стали тише, взгляды ещё внимательней. Центр маленькой вселенной сместился к невысокой женщине в чёрном крепе. Возле неё сидел Пётр Александрович, и сердце моё ёкнуло, предвкушая беду.
Рядом со мной вырос Александр Павлович, проводил к императрице. Толстого как ветром сдуло.