Хочу от тебя... Всё!
Шрифт:
— Шевелится? — спрашивает бабушка, глядя из-за печки.
— Шевелится.
— Ох, беспокойный будет. Весь в тебя.
— Или в отца, — тихо говорю я.
Бабушка замолкает. Она не знает, кто отец. Я не сказала. И не скажу. Она ворчит, конечно: «Принесла в подоле, как безмужняя какая, стыд-то какой». Но это ворчание, оно привычное, как скрип половиц. Я уже научилась не обижаться. Бабушка Зина из тех, кто сначала поругает, а потом носки свяжет и пирогов напечёт.
— В кого же ты такая бестолковая? —
— Ба, ну сколько можно?
— А сколько можно молчать, от кого дитя? Соседки уже все глаза проглядели. Спрашивают: «Зина, а зять-то где?» А я им: «В командировке». Они не верят, конечно.
Я улыбаюсь в кружку. Командировка — это хорошо. Пусть думают, что муж у меня в командировке.
На самом деле мужа нет.
И не будет.
Я сама выбрала этот путь. Иду по нему одна, как канатоходец, только вместо шеста — моя гордость и это моё упрямство, от которого бабушка иногда закатывает глаза.
— Учёба твоя как? — бабушка садится напротив, пододвигает тарелку с пирожками.
— Нормально. Сессию сдала на четыре и пять.
— Это хорошо, — кивает она. — Учись давай. А то будешь как я — всю жизнь на огороде горбатиться.
Я киваю, хотя в душе знаю: я не хочу, как она. И не хочу, как мама. Хочу по-другому. Поэтому и поступила в университет. Онлайн, заочное отделение. Управление персоналом — звучит скучно, но практично. Через три года у меня будет диплом. А потом я найду нормальную работу, сниму квартиру, и мы с малышом заживём своей жизнью.
Но пока что — Горюново. И маникюр.
Курсы я нашла в районном центре. Два месяца ездила туда на автобусе по грязи, по холоду, с тошнотой на первом триместре. Когда получила сертификат, бабушка посмотрела на него и сказала: «Ну, хоть не зря время потратила». Высокая похвала от неё.
Теперь я принимаю клиентов на дому. Комнату отвели под «салон» — бывшая веранда, утеплённая, с окном во двор. Там стоит стол, лампа, мои лаки, базы, топы. Клиенты — в основном соседки. Тётя Галя — с жёлтыми ногтями от курения, Света из второго подъезда (не путать с моей Светой, той, московской), вечно недовольная Ленка-продавщица.
— Что ты там колдуешь? — ворчит Ленка, пока я запиливаю ей ногти. — У тебя ручки золотые, девка, но характер, как у осла.
— Спасибо за комплимент, — отвечаю я, не поднимая головы.
Ручки золотые — это правда. Я быстро научилась. Френч, градиент, даже простые рисунки. Бабушка гордится, но не показывает. Соседки платят по пятьсот рублей — негусто, но на жизнь хватает. Плюс пособие по беременности. Плюс бабушкина пенсия. Мы крутимся.
Самое сложное — не деньги. Самое сложное — это страх.
Он приходит по ночам. Я лежу на своем диване (бабушка спит в комнате,
Я сменила номер телефона. Старую симку выбросила в первый же день. Никому не сказала, куда еду. Даже Свете. Особенно Свете. Я люблю её, но она — трепло. Не со зла, а по душевной широте. Сболтнёт кому-нибудь, а тот — другому. И дойдёт до Жанны. Или до него.
Соцсети я удалила все. ВКонтакте, Нельзяграмм — к чёрту. Пусть чистый лист. В интернете меня нет. Как будто Лерочка растворилась, испарилась, ушла в подполье.
Скорее всего, он меня ищет. Или нет. Может, уже забыл. Жанна, бизнес, этот огромный дом — ему не до какой-то горничной. Тем более такой, которая сбежала как вор в ночи.
Я закрываю глаза и говорю себе: так надо. Так безопаснее. Для меня. Для ребёнка.
А сердце ноет.
Глупое сердце.
— Лерка! — кричит бабушка с кухни. — Там тебе клиентка пришла, что ли. Глаша из восьмого дома, ногти, говорит, слоятся.
— Иду, — вздыхаю я.
Живот уже мешает наклоняться. Приходится ставить стул боком, выворачиваться. Клиентки — женщины бывалые, не стесняются:
— Ой, а срок-то какой?
— Скоро уже.
— А муж где?
— В командировке.
— Ох уж эти командировки, — Глаша качает головой, суёт мне в руку свои обкусанные ногти. — Мой тоже вечно пропадал. Потом оказалось, что не на работе, а у любовницы.
Я молчу. Запиливаю. Думаю о своём.
Вечером, когда последняя клиентка уходит, бабушка ставит на стол ужин. Картошка с грибами, солёные огурцы, свой хлеб. Я ем за двоих, бабушка смотрит одобрительно.
— У тебя щёки появились, — говорит она.
— Спасибо, ба.
— Не за что. Хоть не заморышем будешь ходить.
Мы моем посуду, я вытираю, она ставит на место. Потом пьём чай с мятой — бабушка уверяет, что от неё животик не болит. Потом я иду в зал, расстилаю диван, укрываюсь пледом.
За окном уже темно. Собака соседская иногда тявкнет. Петухи давно смолкли. Я закрываю глаза и слушаю, как бабушка шаркает тапками, выключает свет, идёт в свою комнату.
— Спокойной ночи, Лера.
— Спокойной ночи, ба.
Тишина.
И вдруг — лай.
Не соседская собака. Наша. Бобик — старый, ленивый, обычно он даже на кошек не реагирует, но сейчас он заливается так, будто увидел волка.
— Что там? — шепчет бабушка из комнаты.
— Не знаю.
Я сажусь на диван, и сердце колотится. В темноте не видно, но я нащупываю ногами тапки, встаю, подхожу к окну.
На улице в окно светят фары.
Яркие, белые, режут глаза. Машина стоит прямо у калитки. Большая машина. Внедорожник. Чёрный, блестящий, такой дорогой, что в Горюново их отродясь не видали.