Чтение онлайн

— Что-нибудь теплое, — поддразнивает он, и я поднимаю глаза, чтобы увидеть, как он улыбается тому, как я держу ноги.

Я ухмыляюсь ему, он ухмыляется мне, и я говорю:

— Может быть, я смогу попросить Ди сделать мне что-нибудь.

Ди делает себе имя, проектируя футболки для сайта группы, но возможно она могла бы сделать симпатичное платье или что-то в этом роде… что-то такое, что Лэти бы одобрил.

— Ты с ней разговаривала?

— Несколько дней назад в «Старбаксе».

Что бы ни случилось между ней и Джоэлем… это опустошило

девушку. Она уже не была той энергичной дерзкой цыпочкой, которая распахнула дверь в Mayhem в день моего прослушивания, как бы говоря мне проваливать. Она такая же сломленная, как и Джоэль, только с лучшим чувством моды.

Шон вздыхает и подтягивает колено, балансируя на нем локтем и проводя рукой по волосам.

— И как она?

— Держится, как и Джоэль, — говорю я, повинуясь, как мне кажется, какому-то внутреннему девичьему коду, сообщая правду, не говоря ее на самом деле. Уже одно это сравнение говорит само за себя, потому что Джоэль — такая же пустая оболочка. Он совершает все движения — появляется на репетициях, попадает в такт, заставляет себя смеяться, когда все остальные смеются, но даже такой человек, как я, который не знал его раньше, может сказать, что его свет погас. Тот, что зажегся для нее.

Шон вздыхает и смотрит на большой двор позади дома старухи, и я с удовольствием наблюдаю, как он думает. Это все равно что наблюдать северное сияние, захватывающее дух явление, которое мало кому удается увидеть. Такие парни, как мои братья, могут просто отключиться, ни о чем не думать, но только не Шон и даже не Адам. Постоянный самоанализ — фишка композитора, и именно поэтому песни группы находят отклик у стольких людей. Вот почему они всегда резонировали со мной. И теперь, наблюдая, как Шон погружается в раздумья, я задаюсь вопросом, не являюсь ли я свидетелем того, как составляется текст нашего следующего хита.

— Мне раньше хотелось, чтобы они держались порознь, — говорит он. — А теперь я хочу, чтобы они снова были вместе.

— Почему?

— Думаю, они нуждаются друг в друге. — Шон смотрит на меня, как будто только что осознал, что разговаривает с другим человеком, а не с самим собой, а потом выдыхает и снова смотрит через двор. — Не думаю, что они нуждались друг в друге раньше, но… не знаю. Как будто никто из нас не понимал, что он наполовину человек, пока не появилась она. Даже он сам.

— Может быть, это справедливо для всех, — говорю я, едва замечая онемение в пальцах ног, потому что слишком потерялась в этом моменте. Мне понадобилось бы десять секунд, чтобы достать носки и ботинки, но я не хочу терять эти десять секунд с Шоном.

Он долго молчит. Долго. А потом смотрит на меня, и его зеленые глаза заставляют мое сердце биться быстрее, как всегда.

— Ты в это веришь?

Я пожимаю плечами.

— Не знаю. Может быть.

— Ты наполовину человек?

Я чувствую, что могу найти ответ в глубине его глаз…

— А ты? — спрашиваю я, останавливая себя от поисков.

— Откуда мне знать?

—

Полагаю ни откуда.

У тишины нет ответов, как и у лучей, поднимающихся из-за горизонта. Синие, розовые, пурпурные. Мы с Шоном сидим там и с удовольствием наблюдаем, как они танцуют.

— Значит ты никогда раньше не был влюблен? — спрашиваю я в воздух между нами.

Не знаю, зачем мне это знать, но сидя здесь, на крыше, когда солнце садится только для нас, я хочу знать.

— Нет. — Его ответ приходит быстро. Он даже не смотрит на меня.

— Ни разу?

Когда он, наконец, смотрит на меня, я почти жалею, что спросила.

— А ты?

Я отвожу взгляд, не давая себе времени подумать об этом.

— Нет.

— Никаких бойфрендов? У тебя наверняка были бойфренды…

— Конечно, у меня были бойфренды, — усмехаюсь я. Все еще сидя в позе гуру, я пытаюсь спрятать ноги в складках коленей, чтобы согреть их, и с треском проваливаюсь. — Просто никогда никого из них не любила, — говорю я, пытаясь засунуть ногу в противоположную штанину джинсов. — Хочешь, расскажу тебе о каждом из них? Потому что я могу…

— Нет, — перебивает Шон, подскакивая и дергая меня за перекрещенные ноги, пока я почти не опрокидываюсь назад. Мои ноги оказываются у него на коленях, и я хватаю его за плечи для равновесия, когда он обхватывает теплыми пальцами мои пальцы. Внезапно мы оказываемся в нескольких дюймах друг от друга, и когда Шон поворачивает ко мне лицом, мне некуда бежать, негде спрятаться. — Поверь мне, — говорит он, — я действительно не хочу этого знать.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

В ту ночь на крыше, когда мои ноги лежали на коленях у Шона, мы говорили обо всем и ни о чем. Или, точнее, он говорил… а я просто время от времени пищала в ответ.

После того как стемнело, и он ушел, я уютно устроилась под горой тяжелых одеял и улыбалась холодному ветерку, который дул в мое открытое окно. Ночной воздух пах им или, может быть, он пах ночным воздухом, но в любом случае, я впустила его. А затем закрыла глаза, и ветер целовал меня в щеку… в нос… в губы… Мне почти удалось представить, что Шон никуда не уезжал.

Даже сейчас я все еще чувствую, как он держал мои ноги у себя на коленях, и это воспоминание было одновременно притягательным и навязчивым в течение нескольких дней, предшествовавших сегодняшнему вечеру, нашему первому выступлению в Mayhem. Мы с Шоном не оставались наедине с тех пор, как спустились с крыши. Виделись только во время групповых репетиций, и поэтому день заката кажется мне сном, фантазией. Шон снова становится Шоном, а я снова становлюсь Кит — панк-рокершей, которая неспособна на нечто неловкое, например, покраснеть, захихикать или начать вести себя как настоящая девчонка. Я гитарист, одна из парней, и сожалею, что попросила Ди сшить мне платье для сегодняшнего выступления.