Чтение онлайн

Она замолчала, тяжело дыша и ненавидя его в этот миг. Вдруг в стройной фигуре красивого мужчины привиделась ей незнакомая пустая женщина, что вертится перед зеркалом, требовательно дробя жизнь на мелкие дольки, состоящие из упреков и ненужного говорения. И княгиня с усилием заставила себя вспомнить: сидел над умирающим Пеотросом, бросался спасать ее, тащил на себе из земляной норы мертвого Патаххи, когда она умирала там… Это он, ее любимый. И нельзя дать вырваться злым словам о том, что так, как он сейчас, поступают лишь женщины, а не мужчины. Женщины, не имеющие

дел, все дни проводящие в пустоте. Нельзя говорить такое мужчине.

— Ладно. Поедем. Но все же, твоя названная сестра уже большая и сама позаботится о себе. И знаешь, Хаи, в ней есть что-то плохое.

— Зачем ты.

— Ты любишь ее и знаешь с детства. А мне поверь, я вижу все свежим глазом. Она принесет тебе горе, это так.

— Ахатта? Мне? Нет, нет, люб, уже нет.

— Посмотрим…

Дальше ехали молча. И вдруг, под ярким солнцем, среди бескрайнего поля желтых цветов на Хаидэ накатила тоска, такая, что она еле сдержала стон. Качнулась на лошади, прикрывая глаза, перед которыми желтые цветы стремительно покрывались серым шершавым налетом. Будто ее сердце кинулось через глаза куда-то вперед и понеслось по сужающемуся в злую точку серому коридору. Кинулось, одновременно оставаясь на месте, и растянувшись, заболело, затукало, высасывая из крови влагу, суша горло и язык, до тошноты.

Ничего не видя, она цеплялась за поводья, изгибала плечи, чтоб не сползти с седла на ходу и не упасть под ноги мерно скачущей Цапли. А та, заржав, мотала головой, кося на хозяйку испуганным глазом.

«Не хочу»… Мысль пришла и уперлась пятками в землю, отчаянно желая остановить время. Остаться тут, в поле желтых цветов, среди черных ныряющих пчел и смаргивающих белизну бабочек. Но впереди ждали заботы и княгиня, прерывисто втягивая воздух в легкие, скрутила приступ тошноты. Будто проглотила что-то отвратительное на вкус, комком загоняя в желудок.

Техути ничего не заметил. Ехал чуть впереди, ловко сидя, то прямо, то пригибаясь к шее Крылатки и похлопывая по серой в жемчужных пятнах шкуре.

Когда на плоской вершине холма, последнего, что скрывал от глаз близкий лагерь, появились шеренгой несколько всадников и понеслись им навстречу, Хаидэ поняла, сердце не зря говорило с ней. И прибавив шагу, обогнала спутника. Обреченно поскакала вперед, к черным фигурам и уже видным суровым лицам под острыми шапками.

— Что? — отрывисто спросила у Нара, когда тот осадил коня и повел его рядом с Цаплей обратно, потому что княгиня не остановилась, стремясь вперед.

— Плохо, княгиня. В лагерь приехал твой муж. Совсем плохо.

— Что? Да говори же!

Она хотела остановиться, выехав на плоскую вершину. Повернуть Цаплю, наехать на скачущего рядом советника, чтоб глядеть в глаза, когда он скажет страшное. Но руки сами встряхивали поводья, и женщина смотрела вперед, на приближающиеся снизу широкую поляну, уже вытоптанную, с кострищем в середине и маленькими палатками, разбросанными по кругу у подножия плоских холмов.

— Твой сын.

— Сын… — она поддала коленями и понеслась вперед, вниз, оставляя

за спиной голос советника:

— Твой муж скажет тебе сам.

Цапля ворвалась в лагерь, пронеслась мимо палаток, загремел и покатился отброшенный копытом котелок, сбоку заплакал ребенок, которого подхватила мать, отступая. А рядом с большим костром, на расстеленной старой шкуре сидел Теренций, некрасиво раскинув голые ноги, с подолом военной туники, задранной на бедро. Блестящий панцирь, который надевал он на торжественные встречи, сидел косо, сползая на грудь незакрепленным краем. Увидев Хаидэ, грек рассмеялся и поднял дрожащей рукой мокрый чеканный кубок. Рука, тоже облитая красным вином, казалась обмакнутой в жидкую бледную кровь.

— Вот она! Вот цар… царствен-венная мать!

Бросил кубок и, прижимая к сверкающему металлу руку, поклонился, заваливаясь на бок. Упал, громыхнув головой по лежащему рядом шлему. И заплакал.

Хаидэ застыла в седле, с ужасом глядя на совершенно пьяное лицо, искаженное горем. Крикнула сверху:

— Что? Где он?

Лежа, Теренций смеялся, поворачивая к небу лицо в потеках слез и вина. Хаидэ слетела с лошади, беспомощно оглядываясь, смотрела на обступивших ее воинов и женщин, к юбкам которых прижимались дети. И увидев Фитию, пошла навстречу, отталкивая людей.

— Фити…

Та схватила протянутую руку. Стала говорить медленно и четко, не сводя с потерянного лица княгини жестко сощуренных глаз:

— Приехал сам, верхами. С ним три раба и два наших воина. Сказали, еще едет повозка, чтоб забрать хозяина обратно. Князя Торзу увезла Ахатта. Явилась в дом, что-то рассказывала, что ты, мол, велела. Навестить.

Хаидэ обмякла, накрытая внезапным облегчением. Ахатта забрала мальчика. Что-то взяла себе в голову. Ну хорошо, он жив, с ней. Где же…

— Я ей скажу… где она? Где, Фити?

— Твой муж сказал, она убила вашего сына.

Мир вокруг снова стал серым, качнулся вниз, улетая из-под ног. Осталась лишь твердая рука старухи и ее прищуренные злые глаза. И держась за родную руку, Хаидэ неуверенно засмеялась, боясь отвести глаза.

— Нет. Не-е-ет. Она не могла.

Но позади вскрикивал Теренций и, вспомнив, — его голова ударилась о шлем, как деревянная, чужая, Хаидэ поняла.

Фития притянула ее к себе, стараясь удержать на ногах. Зашипела в ухо.

— Стой. Ты — вождь.

— Да. Да…

— Рабыня сказала, ведьма околдовала стражей и няньку, они все еще не в уме. Лежат. Выживут ли. Девчонка сама видела, твоя сестра пришла в детскую. И забрала мертвого мальчика.

— Откуда? Откуда знать ей, что мертв? Может, он спит?

Ей казалось, что кто-то сверху опустил на голову тяжкий сверкающий топор и тот рассек ее на две половины. Половина-мать рыдала, отворачивалась и с криками нет, не верила ни единому слову, на все находя возражения. Половина-вождь думала, принимая сказанное, и заклинала мать не мешать, не затемнять картину случившегося безрассудными воплями горя, ведущими к безумию. А еще ей нельзя. Нельзя предаваться горю, даже самому страшному.