Хаидэ
Шрифт:
Она вспомнила, как мальчик умер, и голосящая Силин вдруг замолчала, уставив в воздух над его телом пустые глаза. Она не была воином, просто веселая, обычная девочка, злилась на родных и боялась Беха-медведя так, что лучше уж сто мужчин в веселом доме. Ахатта, страдающая своим темным горем, смогла бы лучше помочь Силин, Хаидэ это чувствовала, не умея объяснить. И сделала то, что могла как вождь племени воинов.
— Силин, — сказала она тишине, прошитой потрескиванием костра, — мы поедем в Каламанк. Узнаем, кто эти варвары и накажем их. Защитим живых.
Пустота уходила из глаз Силин, сменяясь надеждой. Но тут сказал Хойта, постукивая ножом о пряжку на
— Это не наше дело, княгиня. Нет договора.
— Это зло у наших границ, Хойта!
— Это дальние границы. Там есть свои народы, свои патрули, в них есть и наши воины, отданные в наем. Немного, северяне не любят платить. Ты забыла — мы наемники.
— Мы должны.
Мужчины загомонили, возражая ей и поддерживая Хойту. Нар вышел вперед.
— Прости, княгиня. Тебя не было десять лет и все это время племя жило, как надо. Мы не нарушали порядка, заведенного испокон веков, хотя были у нас разные времена. И это помогало нам держаться и процветать. Чего ты хочешь? Снять с места лагерь и отправить всех воинов биться? С кем? Мы не гоняемся толпой за призраками. А если прикажешь уйти туда поодиночке, то кого пошлешь? Ты отдала воинов защищать сына, хотя в племени он был бы всегда под защитой. Прочие заняты обучением, многие в найме или ждут, уже сговорены. А кто будет защищать наших женщин, детей, стада и табуны?
— Значит, вы ослушаетесь приказа?
— Если это приказ, то пусть будет совет.
Она оглядела серьезные бородатые и бритые лица. Они все любили ее. Но заветы Беслаи — это все, что держит маленькое племя, созданное им почти насильно. Он был высок и цели его высоки. Потому сейчас он — Бог. Мужчины правы, как были правы поколения воинов живущие до них. Быстрые и смертоносные, сделавшие эти умения главным богатством маленького народа, не умеющего возделывать поля и пасти огромные стада. Стрела всегда имеет одну и ту же форму. Сделай ее длиннее — она не долетит до цели, добавь оперения — уйдет в сторону, измени наконечник — не отнимет жизнь. Их племя — такая стрела. Немного женщин, с которыми можно расстаться, оставляя в городах и деревнях, немного скота — только чтоб было молоко и мясо для переходов. Быстрые кони, маленькие палатки и крепкие плащи. Отличное оружие. И неустанные уроки, снова и снова. Ах да. Еще слава лучших наемников среди всех народов степей. Слава, приносящая деньги.
И потому никакая любовь к дочери Торзы не заставит их свернуть с пути, по которому повел их великий Беслаи.
… а еще они не знали, что сказал ей мертвый Торза, там в норе из глины, где она выбирала — кому умереть, а кому жить. Отцу или шаману.
Не знали того, о чем Хаидэ поклялась не говорить никому. Торза понял, что эта жизнь подходит к концу, размеренное постоянство подтачивает его народ изнутри и племя уже разрушается, как человек в болезни. Но поняв главное, как когда-то о цветущей стране — учитель Беслаи, понял и другое — он не сумеет выбрать новый путь. И тогда он бежал. В смерть. Хаидэ выбирала, но отец хотел остаться в нижнем мире, и она согласилась с его желанием. Теперь все делать ей. Но для воинов Торза — погиб непобедимым.
Пройдя мимо Силин, она сказала мужчинам.
— Я еду к Патаххе. Пора говорить со стариком.
— Это правильно, — одобрил Нар, и все заговорили, кивая, — возьми охрану, княгиня.
— Поеду одна.
Но посмотрела на Техути, что по-прежнему сидел на корточках рядом с телом Пеотроса. Тот встал, вытирая окровавленные руки.
— Если позволишь мне, княгиня.
— Собирайся.
Силин
— Сначала — Каламанк. Ты можешь вернуться, скажешь, я отослала обратно.
— Нет, — отозвался Техути.
Они скакали быстро, почти не отдыхая, удаляясь от морской реки и оставляя по правую руку побережье, где вдоль моря стояли города из светлого камня, украшенные эллинскими храмами. Скакали на север, чтоб, углубляясь в степь, пронестись мимо проселков, ведущих в сторону Паучьих гор — ни одна из дорог не доходила к ним, теряясь в травах. Скакали туда, где на узком перешейке, стиснутом двумя морями, проходил тракт и вырывался в большую северную степь, а вдоль него располагались торговые города и небольшие деревни. Чтоб после, уехав из Каламанка, возвращаться не этим путем, а, держась берега мелкой Меотиды, заехать в крошечный лагерь Патаххи и его ши, а уже оттуда вернуться к лагунам Морской реки.
Семь дней спокойного конского бега они превращали в три дня быстрой скачки. И когда спешивались, то ноги дрожали и спины ныли, но короткий отдых давал им сил.
Черное небо накрыло собой пламя вечерней зари, уснули кузнечики, закончив ковать маленькие доспехи, а вместо них заририкали сверчки-ткачихи, без устали протягивая лунные нитки через стебли травы. И черное покрывало ночи усыпали мохнатые яркие звезды, ожидая восхода луны.
Княгиня потянулась, напрягая каждую мышцу, проверяя, ушла ли усталость. Позвала тихим голосом:
— Теху? Иди ко мне, люб мой.
Но усталый мужчина спал, свернувшись на плаще и спрятав лицо. Княгиня стесненно улыбнулась. Она провела десять лет в золотой клетке, но ее тело быстро вспомнило, что такое труды и движение. А он изнежен по рождению, и хоть внешне стал похож на мужчину, но, все же, слабее ее. Что ж, тогда — спать.
Ей снилось, что она трава. Над множеством острых и нежных голов смыкается земля, но это не страшно, это преграда, которую нежные головы проходят каждую весну, пробиваясь к солнцу. И вот оно — сверкает весело, как любовная песенка, блестит, крутя лучи. Но тень, приближаясь, отодвинула свет, и на тонкие острия, что приготовились расти, легла черная ладонь с растопыренными пальцами.
«У Нубы не такая, у него светлые ладошки» — мысль прозвенела в траве цветком-колокольчиком и стихла, напуганная тенью. Рука приближалась и вот уже черная кожа коснулась зеленых стрелок.
«А-а-ах-а-а-ах» маленькими голосами сказали тысячи ртов и тысячи глаз зажмурились, ожидая, сейчас черная тяжесть ляжет на них, сминая. Но рука висела, еле касаясь, и Хаидэ-трава стала расти. Ведь это первое, что надо делать, увидев солнечный свет.
Травинки, пролезая меж пальцев, тянулись вверх. А рядом плакали и бились в черную кожу те, над которыми нависла преграда. Плакали все тише, пока не умолкли, застыв и смиряясь.
И улетая из сна, Хаидэ с замирающим сердцем увидела зеленое поле, набитое изобилием свободных трав и посреди них — черный отпечаток ладони, что не дала расти плененным.
«Сказать Патаххе…что это… спросить…»
Подняла голову, раскрывая глаза в жидкую темноту, полную черных стеблей, сверкания воды, лунного света и россыпей звезд. Переводя дыхание, потерла рукой затекшую шею. Вот и ответ, легла неудобно. И пришел сон о преграде над головой.
Они сыты и отдохнули.
— Техути, проснись. Пора ехать.