Хаидэ
Шрифт:
— Заодно. Мы с Аникетосом для нее лишь приложение к медникам.
— Не суди ее, господин. Ты знаешь, какая ноша лежит на ее плечах. И что тебе горевать, разве она одна на земле?
Вопрос повис в сумраке, разрезанном быстрым пламенем на неровные части. В нем была и издевка и просьба объяснить что-то о женщине, которая, живя свою жизнь, творила их судьбу.
— Ты права. Одна не одна. Но…
Он опустил голову, потирая колени. За их спинами неслышно ходила Анатея, складывая подушки и расправляя покрывала.
—
Он нагнулся вперед, огонь залил большое лицо багровым светом.
— Так почему теперь мне опостылели пиры и веселая пьянь? Почему мне тошно смотреть на крашеные лица и за ними видятся морды? Как можно спать с мордами, любить морды? Как можно радоваться им? Как мне теперь жить, а? Подожди! Я сам скажу дальше. Я думал, пусть бы она вернулась. Но я знаю, если вернется, все равно не будет мне прежней жизни. И с ней не будет тоже. Все сломала и так бросила. И что мне винить ее? Она такая, какая есть. Это как… как туча, пришла и, если захочет, прольется дождем, а может быть, градом и все выбьет вокруг. Нет. Не захочет. Она так дышит. Понимаешь? А мне теперь как?
— Я не знаю, князь, — тихо ответила Ахатта, — не знаю.
— Может быть она — одна из Эринний? Может быть, так выглядит наказание за мои прежние грехи и злые поступки? Тогда я смирюсь и буду мучиться, принимая его. Нет другого ответа у меня. А ты говоришь — медники. Говоришь, сколько воинов… Эх…
— Я выполняю поручение.
— Да. Да. Выпей вина, его привезли недавно, оно из белого винограда, что зовется «жемчужные слезы». Съешь сливу. Это из нашего сада, она сама смотрела за этими деревьями и они обильно плодоносят. Утром я покажу тебе мальчика. Он толст и здоров. Он улыбается мне.
Откидываясь на спину стула и улыбаясь при мыслях о мальчике, он вдруг насупился, поднял большую руку:
— Но я не пущу тебя близко. Ты отравлена, и вдруг нашлешь на избранника богов злую болезнь!
— Нет, досточтимый, я теперь могу взнуздывать себя и никому не причиню зла. Если сама того не пожелаю. Не стоит ждать. Завтра у меня много хлопот. Если позволишь, заночую в твоем доме, а нет — уйду к базару, пока не наступила ночь. Пожалуйста, отведи меня к мальчику. Я должна взглянуть на него, я поклялась.
— Мне нечего скрывать, Ахатта. Пойдем.
Он взял поданный Анатеей маленький факел. Пошел впереди,
— Ты должен приказать получше охранять дом, — сказала Ахатта в широкую спину, — видишь, твой раб пропустил меня внутрь. Поставь наших воинов.
— Хорошо, — отмахнулся тот и заговорил о пустом.
Ахатта усмехнулась. Видно, воины уже отданы за хорошие деньги. Ишь, как виляет, стоит заговорить о них.
Но у маленькой двери стояли два темных стража, и, увидев хозяина, вытащили из ножен мечи, показывая сверкнувший красным металл. Подойдя следом, Ахатта сложила руки в приветственном жесте и, повернувшись к свету, скинула платье с плеча, показывая бугристый шрам в виде длинного зуба. Суровые лица посветлели.
— Да будет добр небесный учитель Беслаи, сестра. Мы рады видеть тебя, вестница племени.
— Он всегда добр к своим детям и ученикам. Я рада вам, братья. Степь ждет вас, знает о вас, думает о вас. Мы вместе.
— Вместе, — они разошлись, открывая тяжелую резную дверь.
Ступая в тихую комнату, освещенную ночником в виде прыгающего козленка, Ахатта быстро обдумывала увиденное. Ну, каков торгаш. Оставил себе самых молодых мальчишек, зная, что в перенайме за них заплатят меньше. Наверное, есть еще двое, чтоб сменять караул. А больше, скорее всего и нету.
Она кивнула Гайе, которая вскочила с табурета рядом с детской постелью. И, не подходя близко, склонилась над спящим мальчиком. Постояла так, выжидая положенное время, выпрямилась, прикладывая руку к груди.
— Светлый маленький князь. Он спит и во сне говорит со своей матерью. А с отцом он и так говорит целыми днями. Я расскажу Хаидэ, дочери Торзы и матери Торзы, как силен и крепок наследник, как велики его кулаки и быстры маленькие ножки. Пусть материнское сердце радуется. Благодарю тебя, Гайя, за добрую и мудрую заботу. И тебя благодарю, высокий отец, за дом, защищающий твоего сына. Поди ближе, Гайя, мне надо спросить тебя о женском.
Оправляя юбки, Гайя подошла к Ахатте. И та, показывая на ее грудь, стала спрашивать о кормилице, перечисляя мелкие подробности, говоря о молоке, времени, о детских болезнях и способах облегчить животик. Теренций присел на табурет, бормоча сыну ласковые слова.
Наклоняясь к уху рабыни, Ахатта шепнула:
— Старый отдал воинов наследника в перенаем?
Та быстро кивнула.
— А эти стоят день и сменяются к ночи?
— Да. Скоро. Пусть светлая Хаидэ не гневается, у нас все хорошо.
— Я вижу, Гайя. Не волнуйся и береги мальчика.
Она ободряюще улыбнулась и, положив ладонь на смуглое запястье рабыни, легонько сжала его. Прикрыла глаза, зная, что у нее всего пара мгновений, и собрав всю дремлющую внутри силу, кинула ее в кончики пальцем, истекающие мгновенной испариной, которая впитывалась в кожу на руке Гайи.