Чтение онлайн

Иногда темнота дремлет. Не забывая мерно дышать, спит, и в такие эпохи нет нужды призывать героев, довольно и просто жить, соблюдая людские законы добра. Но вдруг настают времена, когда просыпаясь, темнота открывает бездонные глаза цвета пепла и, вглядываясь в мир, потягивается. Напрягает плечи, садясь, и вдруг встает, упираясь в синеву неба косматой головой, собранной из крутящихся злых туч.

Поднятый кулак, загородивший полмира, падает вниз, чтоб вдребезги разнести тихие радости жизни, движется медленно по меркам людского быстрого времени, но неумолимо.

И тогда

само время рождает героев. Движется темнота, но успевают вырасти странные, с дикой и неверной судьбой, кажется — непонятно зачем и неясно для чего, и вдруг поднимаются навстречу, каждый по-своему, возвращая равновесие миру.

Так есть, знает Патахха, но что это — уже схватка, когда герой отбивает удар, или предвестие еще большего мрака, ожидание рождения следующего героя, а схватка еще впереди — этого не дано знать старому шаману. Дыхание мира длится сотнями, а то и тысячами земных лет. И старику остается лишь уповать на то, что если при его жизни родился герой, не отягощенный узами судьбы, то он и есть тот самый, предназначенный биться, а не просто замедлить удар и погибнуть, готовя поле битвы для главного сражения.

Патахха любил княгиню, как любил ее отца, и ему грустно было думать о том, что она может погибнуть, ничего не остановив. Пусть бы просто жила, думал он, качая старой головой, и глядя, как юрко ползают в костре змейки-огневки. Скакала бы впереди своих воинов, гордилась сыном и после, когда он встанет во главе, сидела бы позади на троне, украшенном мехами, тканями, золотом, держала на коленях внуков и правнуков. Властная красивая старая женщина, мать славного племени. Вот было бы…

Но вместо этого воины отправили ее скитаться. Без сына, без мужа, а с собой она, конечно, не взяла ничего — горда. Увязался следом иноземец с холодными глазами и быстрым телом, выточенным под женские страсти. И это тоже ей, бедной.

Вот тут бы сказать, возводя очи горе — так ей назначено судьбой. Но Цез уже сказала другое, и сам Патахха видел это — нет ей судьбы. Вечное распутье. Куда бы ни ступила, на каждом шагу ей маячит выбор, да не один. Иди за мужчиной и растворись в нем, стань страстной женой, матерью его детей — прими его судьбу. Или выбрось его из своей жизни, возьми мужа в племени, роди еще сына. И стань вождем, служи им беззаветно. Прими судьбу племени. Иди за сестрой, возьми слабых девчонок, сделай из них черных степных ос, ядовитых и быстрых красавиц. Служи им, поднимай их. Прими их судьбу.

Нет тебе собственной судьбы, светлая дева. Была бы просто человек — было б это твоим несчастьем. Но ты — большее. И кроме судеб своих близких, ты можешь принять на свои плечи судьбу всего мира. Вот и живи, как хочешь. В любой принятой судьбе совершишь многое. Или сгинешь. Или сперва совершишь, а потом сгинешь.

Он вздохнул, забормотал, и замолк, услышав ровные шаги Цез за спиной.

— Все горюешь, старый?

— С чего мне горевать, радуюсь. Жив, почти не болят кости.

— Ври мне. Все о ней думаешь.

— Ну, думаю. Кто же мне запретит. Если б мои мысли имели силу помочь, я б продумал в голове дырку.

Цез подкатила к костру старый котелок и уселась на него, кутая ноги юбкой.

Сказала задушевно, тоже глядя на угасающее пламя:

— Зажился ты, старый. И я тоже — полено поленом. Сидим тут и ду-у-умаем. Может, просто сказать, а?

— Сказать? — Патахха отвел глаза от огня, щурясь на жесткий профиль старухи, — а что сказать-то? Про этого ее змея? Ты была молода, Цез, вспомни, кому верит влюбленная женщина? Только ему, своему меду.

— Нет. Скажи ей про устройство мира. Она уже готова, старик. Посмотри, она потеряла все, кроме своего люба-змея. Будет честно — не смотреть, куда ее кинет жизнь, а дать знаний. А думает над ними пусть сама. Чего смеешься? Моей глупости, да?

— Своей, прекрасная Цез. Я — старая коряга, поделил мир на мужчин и женщин, да решил, что с ней нужно, как с женщинами. А ты ведь права, она уже почти человек. Почему ж я про то не подумал?

— Потому что сильно много думаешь!

— Хо, тогда снова нам с тобой думать. Где искать ее теперь и как зазвать к нам.

— Это можно, — согласилась старуха.

И оба, сложив на коленях руки, уставились в костер, размышляя об одном и том же.

А Хаидэ скакала по степи, пригибаясь к шее Цапли, смотрела на мелькающие деревья, купы колючих кустов, редкие рощицы терновника. На птиц, вылетающих из-под копыт. Казнилась радости, что рождалась на дне сердца, поднималась к горлу, перехватывая его. Умер сын, и когда она думает об этом, слезы сами текут из глаз, а думает она постоянно. Племя изгнало ее, и муж отрекся. И даже любимый переменился к ней, и рассудок, издеваясь, шепчет, это не может быть совпадением, не закрывай мокрых глаз, смотри, женщина, ты была нужна, пока была славна, увенчана и богата, вот этого нет и холод вползает между ваших тел, разделяя сердца. Тогда откуда эта радость, упоение жизнью, ощущение счастья? Неужто так черства ее душа? Но вот она — душа, страдает и плачет, томится предчувствием страшного. Как это все умещается в ней одной?

Был бы рядом Патахха, он рассказал бы княгине о том, что так чувствовать — удел сильных. Но не было старика, двое скакали по летней степи, приближаясь к Паучьим горам. Хаидэ помнила, как после допроса Кагри Ахатта рассказывала о выпытанных у него словах — костер под старым деревом, жрецы, что будут ждать знака. Надеялась, ее сестра, что умеет думать лишь в одну сторону, поехала с мальчиком именно туда.

С востока неслись тучи, катились грозным валом, подминая синеву, и было видно, как идет в сторону всадников серая пелена ливня.

— Надо встать, Хаи, — крикнул ей Техути, — переждать дождь.

Кивнув, Хаидэ на скаку оглядывала степь, решая, где лучше остановиться. И рванула навстречу тучам, увидев на черном фоне маленькие силуэты двух коней.

Ласка и Рыб бежали навстречу, ржали, волнуясь.

— Вот! — закричала, когда кони, подлетев, закружили вокруг, а сверху ударил ливень, — вот, я же знала, знала!

Солнце тяжело просвечивало водяную стену, а туча уже подбиралась к нему. Техути указал вперед, где рядом с густыми зарослями кустарника блестела полоска ручья с ожерельями круглых бочажин: