Чтение онлайн

Геракл с головой Аполлона.

Густые курчавые волосы ковром покрывали его грудь. Член у него был таким же большим, как у его боевого коня, а яйца ― точно два апельсина в матерчатом мешочке. Жена его из-за них постоянно пребывала в счастливой прострации, равно как и несколько молоденьких актрис и танцовщиц. Он называл это пополнением личного состава полка на следующее поколение.

Он принял у Бурделя длинный лук и встал в позу Геракла, истребляющего стимфалийских птиц.

Впоследствии он будет играть в футбол и бороться с Калистом Дельма. Будет водить полк вдоль по улице под военный оркестр.

― А что такое стимфалийские птицы, Гуннар?

―

Что-то греческое. Хватить дергать головой. Один из подвигов Геракла.

― Скульптура должна быть глаголом, а не существительным. «Давид» ― это Джек-Покоритель Великанов, со струнами умеет, поэтому и на арфе может, и темный рок свой в волосах держит, но в его глазах он ― друг Джонатана, этого милого негодника из крабового племени, как сказала Грюндтвиг. Роден постоянно ошибался, лепя не просто существительные, а абстрактные существительные. Николай!

― Йо!

― Вообрази, что можешь ходить по ветрам со скоростью чуть меньше световой. В твоих пальцах на руках и ногах ― волшебная хитрость. Усталость неведома тебе как пчелке. Волшебник Просперо приказал тебе носиться по всему зачарованному острову и делать вещи, для других невозможные, но для тебя -пустяки. Тебе только что объяснили, что делать. Награда за твое послушание -свобода. Ты уже готов удрать.

Слушая Просперо, локти назад, подбородок ― на плече, глаза и рот широко открыты перед решающим прыжком, полуобернувшись на цыпочках, ― и тут же столкнулся с Самантой, вошедшей в мастерскую. Хохот, сцепились в объятиях, чтобы не упасть.

― Ариэль смывается выполнять поручения Просперо.

― Еще раз повтори. На этот раз я лучше приготовлюсь тебя обнять.

Группа Корчака ― это тот польский врач, у которого был приют в варшавском гетто, еще когда засранцы-фашисты жгли всех евреев, и наступил день, когда немцы забрали всех детишек и Корчака, и еще женщину по имени Стефа и повезли убивать в Треблинку, и все они строем пошли по улицам к товарным вагонам. Я должен быть пацаном, который нес их флаг, флаг их республики, их приюта. Гуннар хочет, чтобы мы с тобой были двумя корешами в этой группе, чтобы за плечи друг друга обнимали. Гуннар тебе понравится. Он настоящий. У него не мошонка, а пара крупных гусиных яиц первого сорта, и хуй с гусиную шею, и его девчонка Саманта делает вид, что не сходит по нему с ума, в смысле все то время, когда он не трахает ее до исступления. Она тоже настоящая, и жутко достает меня. Подмигивает, когда я позирую, и лезет обниматься в перерывах, когда у меня разминка. Она пишет стихи и рисует плакаты, и носит значки про Свободу Женщине. Знает названия всех бабочек. На большой доске в студии у Гуннара есть список всего, о чем Корчак говорил своим сиротам каждую субботу или что зубрить заставлял, чтоб они учили всякие штуки, про всяких знаменитых людей, типа Грегора Менделя и Фабра, который жуков ловил, про добро и зло, как долг свой выполнять, про окружающую среду, про то, как справиться с одиночеством, и что такое секс, и Саманта заставляет меня записывать то, что она называет моими реакциями и идеями, а Гуннар их тоже должен записывать, и все это на доску вешается.

В своем римском садике Бертель Торвальдсен сидел и читал Анакреона. Под сенью фигового дерева стояла корзинка с балканскими дынями, газированным соком и стручковой фасолью ― девушка прямо из Шекспира доставила ее, а повариха Серафина вскоре должна

была унести на кухню. Он уже выпил целый калебас колодезной воды, привезенный из деревни в глиняном кувшине. Вода отдавала и тыквой, и глиной, и земными глубинами. Пейзаж Йохана Томаса Лундби с датским лугом висел в его гостиной. Лежали письма из Копенгагена, Парижа, Эдинбурга. На его горке с греческими, римскими и византийскими монетами стояли в желтом кувшине ветви олеандра.

― Доброе утро, подросток. Похоже, в тебе покуролесили и выспались. Хорошо, что по субботам ты можешь приходить пораньше.

― А кофе еще остался? Только я лег, как пришло время вставать.

― Должен ли я задавать умные вопросы или оставить твою частную жизнь твоей частностью?

Глубокомысленная ухмылка.

― Ты, наверное, не захочешь знать. Миккель ― маньяк, а я ― его подмастерье.

― А что если мы немножко посидим на солнышке, попьем кофе, во дворе? Можешь заголиться до трусиков. Воздух прохладный, солнышко теплое, кругом розы и штокрозы, лаванда и шалфей, это хорошо мозги из паутины выпутывает.

― Ух, здорово.

― Апельсиновый сок и венскую булку тоже?

― Все лучше и лучше. Гуннар, вот ты ― взрослый лютеранин и все такое, но ты еще и мой кореш, ведь правда же, потому что трусы, которые на мне, они Миккеля, или мои, которыми мы с Миккелем когда-то поменялись. Мама заставляет меня надевать сюда снежно-белые, будто я к врачу иду, но поскольку я ночевал у Миккеля, ты же понимаешь, к чему я.

― Тебе неловко или ты хвастаешься? Все это для моего злого слуха выглядит весьма изобретательно и по-товарищески.

― Весело. Пускай Саманта нос зажмет. А почему злого?

― Зло ― это, как говорят, пустота там, где могло быть добро. Природа не терпит пустоты. Следовательно, природа не терпит и исключает из себя зло. Грюндтвигова логика, что скажешь? Дружба с Миккелем ― это добрая прочная природа.

― Ты думаешь?

― Я знаю.

Долгое молчание.

― Природа добрая.

― А какой ей еще быть?

Машина времени, Г.Дж.Уэллса, усовершенствованная Альфредом Жарри, сделана из латуни, орехового дерева и хрома, а табличка изготовителя ― эмалью по жести. Рычаги, циферблаты, гироскоп ― все настоящее. Николай, уже постарше, ― в бронзе, он пилот. Элегантный эдвардианский костюм, кашне и кепка велосипедиста задом наперед.

Девчонка Саманта похожа на Модильяни на той большой пробковой доске объявлений, куда можно втыкать кнопки, и где висят сорок с гаком открыток, записок, писем, билетиков в парижское метро и фотографий, образуя коллаж, который Николай изучает, раздеваясь и одеваясь всякий раз.

― Его мама, да, ответил он на вопрос Саманты, больше того, выложила ему все своим лукавым голосом.

― Я знаю, какие мамы бывают, сказала Саманта, соблазнительно улыбаясь.

― Этому Гуннару, который был у кого-то в гостях, где и она была, лысые башковитые люди из университета, понадобился симпатичный мальчишка -позировать для статуи в чем мама родила, которую ему заказало Общество Георга Брандеса, Ариэль называется, из пьесы Вильгельма Шекспира, и она сказала, что у нее есть сынок-сорванец.

― Чуткий мальчуган, могу себе вообразить, сказала она.

Ухмылка понимания из самой середины смятой футбольной фуфайки, стягиваемой через голову.