Грусть белых ночей
Шрифт:
Семененко не отвечает.
Мелешко ни от кого не получает писем. Сам письма пишет. В зеленый городок на Полесье, поблизости от которого жил подростком в железнодорожной будке, когда была еще жива мать, и в который вернулся, когда началась война. Он и в партизаны пошел оттуда.
Хороший тот городок. Мелешка словно видит его наяву. Сосны едва не вплотную подступают к большой железнодорожной станции, к длинным баракам железнодорожников на восточной Подольской стороне. Сосновым бором окружен городок и с западной, северной и южной сторон.
Там, где кончается заставленная обычными хатками, даже немощеная улица, начинаются владения военных. Среди раскидистых сосен белеют корпуса пехотного училища. Дальше — окруженная молодыми сосновыми посадками большая поляна: там военный аэродром.
То, что в городке было военное училище, позднее имело значение для партизан. Взводами, ротами командовали лейтенанты. Попадая в первый, неудачный год войны в окружение, плен, вырываясь оттуда, некоторые отправлялись в городок, где у них были невесты, даже жены. Успели приобрести, когда курсантами бегали в городок по увольнительной.
В первый год оккупации, вернувшись из детдома, Мелешка жил у стариков Климков, — они доводились дальней родней. Два их сына служили в армии командирами. Может, потому у Климков и собирались лейтенанты, которые вырвались из плена и окружения. Зимой они устраивали тайные сходки, сговаривались, летом ушли в лес, к партизанам.
Климки двинулись в лес вместе со всеми. Мелешкина бабуля готовила партизанам еду.
Теперь Мелешка пишет Климкам письма. Но молчат они, хотя городок освобожден еще в начале зимы. Может, хата у них сгорела?
Обстоятельства сложились так, что освобожденного городка Мелешка не увидел. Их бригада соединилась с Красной Армией, когда городок был еще у немцев. Не пришлось походить по знакомым улицам с автоматом через плечо, в офицерском немецком мундире, который Мелешка припас специально для такого случая. Мундир он продал за литр самогона перед отправкой в запасной полк.
Отца Мелешка раньше вспоминать не любил: он пил, ни на какой работе подолгу не задерживался. Завербовался на лесозаготовки как раз сюда, в Карелию. Тут исчез. В казенной бумаге матери написали, что отец утонул в озере. Мать работала сторожихой на железнодорожном переезде. Через год после смерти отца сама попала под поезд...
Карелия в представлении Мелешки была хмурым, сумрачным краем. Ему представлялось: под косматыми елками плещут бездонные озера с ледяными водоворотами. Попадешь в такое — не выплывешь.
Он был вчера удивлен, увидев, что здешние пейзажи напоминают родные. Правда, небо низковатое, над самой головой висит. Настрой земли, леса немного иной, чем в родных местах. Но много и общего, того же самого: болота с пахучим багульником, березы и осины вперемешку, речушки и ручейки.
Место, где погиб отец, не тут. Оно дальше, севернее.
Впервые Мелешка с уважением подумал об отце. Он, видать, потому был неспокойным человеком, что хотел повидать свет. Боязливые люди не бросаются с места на место. Сидят в щелях,
Командир взвода лейтенант Зотов смотрит на часы. Артиллерия бьет два часа пятнадцать минут кряду. Огонь не прекращается. Судя по тому, что орудия, минометы отзываются с той стороны все реже, дальнобойщики нормально действуют. Вдруг около траншеи один за другим разрывается несколько снарядов. Стреляют наши самоходчики. Они приданы полку только сегодня, а потому знают ли, что первую вражескую траншею батальон захватил вчера вечером, во время разведки боем?
Пригнувшись, Зотов бежит по траншее на командный пункт роты, чтобы предупредить самоходчиков. В этот момент над передовой взвиваются три зеленые ракеты. Сигнал к наступлению. Василь Лебедь в ожидании атаки сидит, прислонившись спиной к стенке траншеи. Сердце бьется часто, сильно. Траншея, чтобы не осыпалась, оплетена лозой. Земля ходуном ходит. Сквозь щели в плетении тонкими струйками сыплется песок. Мягкий, нежный — словно мука. Песок попадает за воротник, и от этого неприятно. Все тело в песке. Он на губах, на зубах. От дыма и гари тяжело дышать.
В последние минуты отдельные снаряды ложатся у самой траншеи. Стреляют орудия, поставленные на прямую наводку, — сорокапятки и семидесятишестимиллиметровые.
Увидев ракеты — сигнал к атаке, Василь легко и сноровисто перекидывает свое длинное, приметно за последние дни похудевшее тело через свеженасыпанный бруствер. Его за ночь насыпали в захваченной траншее с западной стороны, допуская возможность вражеской контратаки. Землю для бруствера взяли со дна траншеи, углубив ее. Теперь в пределах обозримого она опоясана насыпью из красно-бурого глинозема.
Стрекочут пулеметы; артиллерия перенесла огонь в глубину вражеской обороны. Сам рисунок атаки совсем не походит на вчерашнюю разведку боем. Бойцы вываливаются из траншей, окопов и не бегут, не мечутся, как вчера, а спокойно, огибая многочисленные воронки, ямы, слегка пригнувшись, набычившись, идут вперед. Идут в шинелях и без шинелей, в одних гимнастерках, в касках и без касок, хотя приказ был строгий: на передовой каски не снимать.
После такой «молотьбы» на той стороне не должно остаться ничего живого. Впереди, насколько хватает глаз, — словно перепаханное поле. Воронка на воронке. Песок перемешался с черной болотной землей. В воронках земля с налетом черной гари.
То в одном, то в другом месте взрывы снарядов вздымают фонтаны земли, черной грязи, застилают горизонт дымом. По наступающим ведет огонь вражеская артиллерия из глубины обороны. Передний край молчит.
Как и вчера, с «Дегтяревым» на плече мимо Лебедя бежит взмокший Мелешка, без каски и даже без пилотки. Один погон на его гимнастерке оторван. Трусцой бежит вслед за ним Семененко, заплетаясь кривыми ногами в полах длинной шинели.
Размеренно, словно косцы на лугу, вышагивают бывшие партизаны Рагомед и Левоненко. Мелькнула стройная фигура Кости Русаковича.