Чтение онлайн

— Смотри, как гладко лабает, — шепнул Валентин Совушке в каденции первой части на подходе к кульминации. Китайские пианисты в этом месте выделяют такой шквал эмоций, что дурно бывает. А этот неврубенно и расчётливо углубляет и препарирует тему. Вот последние трепетные аккорды, и далее — широкое прокофьевское фортепианное арпеджио, скрипки — все вместе, как стон чаек в шторм, — и духовые, голос рока, сметающий все на своем пути. Валентин чуть отстранился от Софьи, так как у него всегда здесь перехватывало дыхание, начинало предательски колотиться сердце, потели руки. Он стеснялся. Но Совушка теснее прижалась к нему, как бы ища защиты, её сердце также быстро билось, рука вспотела, по телу проходил озноб.

«Ох уж

эти женщины, — подумал Шажков, с удивлением и нежностью поглаживая Софьину кисть, — ничего не боятся, никого не стесняются».

Четвертую часть американец, как показалось Валентину, запорол. Самую русскую из тем концерта он проиграл с эллинским спокойствием и презрением, душевный надлом представил как досадную неполадку, как сломанную игрушку: чинить накладно, да и вряд ли возможно, проще новую купить.

Но в целом здорово играл американец. «Молодец», — подумал Шажков.

— Ну как? — спросил Валентин Софью, когда отгремели аплодисменты.

— Мне очень понравилось, — сказала Совушка, — я слушала твоими ушами и много нового услышала.

— Общечеловеческие, шекспировские страсти этот пианист понимает, — возбуждённо сказал Шажков, — а вот русские — нет.

— Так ведь не русский он, — засмеялась Совушка, крепче взяв Валентина под руку. — Это ты у меня русский, даже слишком. Пошли, послушаем, что скажет Лариса Яковлевна.

— И внук её Максим, — усмехнувшись, добавил Шажков.

Бабушка с внуком нашлись не сразу. Максима послали в туалетную комнату, из которой он вышел недовольный со словами: «Чтоб я когда-нибудь закурил». «Посмотрим», — подумал Шажков. Лариса Яковлевна, восхищенно жестикулируя, говорила:

— Вот вам, Валентин Иванович, западный стиль игры: без истерик, знаете ли, без надрыва.

Шажков сочувственно покивал, не желая развивать полемику, и спросил Максима: «Тебе понравилось, Макс?»

— Хорошо, только очень громко.

— Ну, привыкай. Подрастешь, будешь вживую слушать рок. Там погромче бывает.

— Там все время громко, можно привыкнуть. А здесь — неожиданно громко.

— А ты кем хочешь быть-то, — переводя разговор на другую тему, спросил Шажков.

— Ещё не решил, но скорее всего — пианистом.

Лариса Яковлевна и Совушка переглянулись и засмеялись.

— Только я бы по-другому сыграл, — раздухарившись, продолжал мальчишка.

— А как? — хором спросили женщины.

— Я бы, — Максим торжествующе оглядел всех, — оркестр сделал в два раза тише, а лучше бы совсем выключил.

— Ну-у, Максимыч, — разочарованно протянул Валентин, — во втором отделении ведь вообще фортепиано не будет, один оркестр. Если его выключить, будем слушать тишину.

— Какое прекрасное произведение мы сейчас будем слушать! — восхищенно цокнула языком Лариса Яковлевна. — Ну вы тут, мужчины, поговорите, оботрите, как говорят в современном мужском кино…

— Перетрите? — уточнил Шажков.

— Да-да, перетрите тут, а у нас с Софьей Михайловной деловой разговор есть.

— Сегодня воскресенье, — вполголоса проворчал Валентин, но его услышали: «Ай-ай, Валентин Иванович, мы же и по женским делам идем».

— Ну что, будем перетирать? — без энтузиазма спросил Шажков Максима.

— Не хочу я перетирать, — неожиданно заявил он, — и вообще, я вам соврал. Никаким пианистом я не хочу быть. Это она хочет.

— Ну а ты?

— Я хочу бизнесменом быть. А если в музыке, то только дирижёром.

— Командовать любишь?

— Люблю, но учиться надо.

— Так, может, тебе в армию? Генералом станешь.

Максим посмотрел на Валентина таким взглядом, что стало ясно: авторитет безвозвратно утерян.

— Пойду я на свое место, — сказал Максим, — можно?

— Не знаю.

— Вам же не приказывали меня стеречь.

— Нет. Ладно, валяй. Ты парень способный, не пропадешь.

Максим отошёл и тут же исчез в

толпе. Шажков двинулся по анфиладе и вдруг увидел впереди себя идущих под руку Совушку с Ларисой Яковлевной.

— Милая, он любит детей, это видно. Как он Максима к себе расположил. А ведь мальчик не сахар. Непростой мальчик.

Шажков свернул в сторону и не слышал, что ответила Софья. Пройдя ещё круг, он вернулся на свое место. Скоро подошла и Совушка. Вид у неё был расстроенный.

— Что-нибудь случилось, Сова? — спросил Шажков.

— После концерта мне нужно будет с Ларисой Яковлевной уйти. По работе.

— Серьёзно? А что можно делать по работе воскресным вечером?

— Я сама виновата, — как бы не слыша Валентина, продолжала Софья, — обещала подготовить текст выступления декана на коллегии. Коллегия завтра. Материалы у Ларисы Яковлевны. Вот и весь расклад.

— А если бы ты не встретила её сегодня на концерте?

— Тогда завтра мы получили бы с ней нагоняй с очень неприятными последствиями. Извини — виновата. Исправлюсь.

— Сова, а что эта твоя начальница не может материалы по электронной почте выслать? Мы бы сейчас пошли, и я в два счёта состряпал бы это выступление. У меня ведь большой опыт. Декан твой ноги тебе будет целовать и прихваливать.

— Спасибо, Валя. Я сама в два счёта подготовлю выступление. Да и ноги предпочла бы, чтобы не декан целовал… А электронной почты у неё нет, у Кривицкой, да и вообще компьютера. Старая она.

Чуть-чуть притушили свет там, где сидела публика, выделив тем самым сцену с оркестром. Снова под аплодисменты выбежал энергичный дирижер, и через несколько секунд оркестр начал играть первые такты пятой симфонии Шостаковича. Шажков на время забыл разговор с Совушкой и весь отдался музыке. Начало пятой он ставил на уровень лучших из лучших музыкальных моментов, так сказать, «всех времен и народов». Типа всем известного «та-та-та-там», только у Шостаковича это казалось даже более современным и актуальным. Во всяком случае, более «мускулистой», мобилизующей музыки, чем эта заглавная тема первой части, Шажков не знал. Постепенно, однако, начальная тема растворилась в однообразных пассажах струнных, время от времени проявляясь, пока к концу первой части не умерла совсем. Дальше Валентин слушал спокойно и холодно, вплоть до четвертой части, где музыка снова на время приобрела ясный, энергичный, «мускулистый» характер, но на более высоком уровне, создавая ощущение эмоционального подъема, зрелости мысли, разумной логики событий. Конец произведения вызвал эмоциональное удовлетворение и чувство благодарности, сопровождавшееся, однако, и чувством досады — от неровности музыкального текста, от недостатка (по ощущению Шажкова, естественно) музыкальной, смысловой и эмоциональной наполненности как минимум в трети симфонии. Валентин вообще находил музыку Шостаковича неравноценной. А может быть, она не в полной мере соответствовала характеру Шажкова. Или он просто не дорос до неё? С последним, впрочем, Валентин вряд ли бы согласился. Он умел и привык воспринимать любое музыкальное произведение непосредственно и сразу во всей полноте ещё до включения собственного аналитического аппарата, а иногда и без включения. Первичный чувственный анализ оказывался самым глубоким и всегда подтверждался последующим умственным анализом. В юности эта особенность восприятия музыки часто мешала ему грамотно выражать свою точку зрения по поводу того или иного музыкального произведения. Так вот, музыка Шостаковича воспринималась Шажковым как «вещь в себе», она вся казалась ему отражением развития, борьбы и мучения некой личности, полностью оторванной от внешнего мира, не понимающей его и в целом враждебной ему. Он с юных лет ощутил эту особенность музыки Шостаковича. Внешнее окружение представляется в этой музыке в основном в двух ипостасях: как объект насмешки и ерничества или как источник страха и боли.