Грешники
Шрифт:
— Здравствуйте, Софья Михайловна, вы сегодня замечательно хороши! — смесь прикола и искреннего восхищения в словах Валентина заставили Совушку слегка покраснеть.
— Здравствуй, Валя, — она подала Шажкову руку, которую тот, нагнув голову, быстро поцеловал, — знакомься: это Лариса Яковлевна — заведующая нашей кафедрой. А это, — она показала на чинно стоявшего мальчишку, — её внук Максим.
— Очень приятно, — слегка поклонившись даме, сказал Валентин и протянул руку мальчишке. Тот стрельнул глазами вверх на бабушку и подал маленькую руку, которую Валентин осторожно, но уверенно пожал.
— Софья
— Поставила задачу, — подумал Валя и сказал: «С бокалом вопрос сейчас решим. Демонстрирую предусмотрительность».
С этими словами он медленно вытянул из внутреннего кармана пиджака фляжку и стал отвинчивать крышечку В воздухе густо запахло коньяком.
— Вау, — сказала пожилая Лариса Яковлевна, — вы, молодой человек, придерживаетесь моды. Знаете ли, Софья Михайловна, что сейчас на концерты модно приходить со своим коньяком? Вот гляньте на ту солидную компанию. Видите? Разливают.
— Давайте я вам капну, Лариса Яковлевна, — предложил Шажков.
— С удовольствием, — сказала дама и протянула пустой бокал, — Софья Михайловна, давай-ка и ты попробуй.
— Я пью шампанское, — невозмутимо ответила Софья.
— А я к вам присоединюсь, — сказал Валентин и, запрокинув голову, отпил несколько глотков из фляжки. Коньяк горячей струйкой потек в рот, однако отверстие фляги оказалось неожиданно узким, Валентин сделал ненужный вдох и почувствовал, что подавился. В мозгу пролетела короткая, но ясная мысль о том, что сейчас весь коньяк окажется на бежевом костюме. Шажков икнул, отвернулся и не своим голосом прохрипел: «Извините, не рассчитал». Горло резануло как ножом, но через несколько секунд стало отходить, и Валентин почувствовал, что худшее миновало. Он откашлялся, повернулся к дамам и, будучи не в силах говорить, развел руками. Совушка смотрела на него недовольно, но с сочувствием. Лариса Яковлевна сделала вид, что ничего не было. Максим, кажется, немного испугался и придвинулся к бабушке.
Прозвенел первый звонок, и в публике возникло спонтанное движение по направлению к дверям зала.
— Валентин Иванович, — обратилась к Шажкову Лариса Яковлевна, — Софья Михайловна, когда говорит о вас, всегда, как бы зацветает — как вишня, знаете ли. Правда-правда, — она рубанула рукой, перечёркивая возражение, которое зарождалось в Совушкиных глазах, — и не одна я замечала. Теперь я увидела, наконец, источник вдохновения.
— А что, она часто обо мне говорит? — с искренним интересом спросил Валентин. — Сова… Софья Михайловна, это правда?
— Это правда, — сказала Совушка, допивая из бокала шампанское, запрокинув голову, как пять минут назад это сделал сам Шажков, — я всем говорю, что ты — мой любимец.
— Кому «всем»?
— Ларисе Яковлевне.
— Валентин Иванович, — мы очень ценим ваше творчество в качестве поэта и певца, — тронув Валю за локоть, сказала Лариса Яковлевна.
— Видишь, промоушн тебе делаю, — сказала Совушка.
— А что, мне тоже нравится ваша песня «Я лыс и зол», — неожиданно вступил в разговор внук Максим.
— Спасибо, Макс, — прочувствованно сказал Шажков, тронув мальчишку за плечо. — Не пора?
— Конечно-конечно. Мы вас бросаем и идем к себе на хоры.
— Сова, пошли и мы?
— Да, сейчас, — Софья какое-то время смотрела вслед бабушке, которая по совместительству являлась её начальником. Затем привычным движением взяла под руку Шажкова и, первой сделав шаг вперед, вовлекла его в толпу, сгрудившуюся у центрального входа в зал.
Купив две программки, Валентин и Совушка заняли свои места в середине партера с левой стороны. Шажков отметил про себя мудрость Совушкиного выбора: места были не очень близко к оркестру, но и не так, чтобы далеко от него, и в стороне, противоположной от ударных и духовых. Очень предусмотрительно, учитывая, что в программе значились Прокофьев и Шостакович. Шажков уже неоднократно отмечал про себя, что прекрасный зал, в котором они с Софьей сейчас находились, с белой колоннадой и алой бархатной отделкой, изначально предназначенный для танцев, мало подходил для музицирования. Где-то в нём таился акустический изъян, который не каждый дирижер и оркестр могли побороть. В реальности только маэстро Мравинский, наверное, и смог. У остальных же духовые и ударные всегда были чрезмерны на фоне других инструментов, звучали резко и не всегда так, как задумал композитор. Так, во всяком случае, казалось Валентину. Он никогда на этом не настаивал и ни с кем по этому поводу не спорил.
Прокофьева должен был играть американский пианист, кажется, довольно известный, судя по количеству публики и особенно иностранцев.
— Билеты, наверное, дорогие, — подумал Валентин и поинтересовался у Совушки.
— Ещё бы, — с долей укора в голосе сказала Софья, — прямо разорилась на тебе.
— Сова, ты чего такая колючая? Будто ты ёж, а не сова.
— Не знаю… — с видимым облегчением выговорила Сова. — Как-то чувствую себя уязвлённой. Почему-то.
— Прости, если я в чём виноват.
— Ты ни при чём. Точнее, не совсем причём. Тут дело во мне, наверное. Отстаю от тебя. Перестаю понимать.
— Было бы что понимать, — с усмешкой, в которой промелькнула досада, произнёс Валентин, — нечего понимать ещё.
— Как страшно, — подхватила его тон Софья, — представляю, что будет, когда это созреет.
— Сам побаиваюсь, — рассмеялся Шажков, погладив полную руку Совушки и ненароком заглянув в декольте. Софья чуть прижалась к нему мягким бочком. Так они и сидели дальше, с удовольствием ощущая друг друга и время от времени обмениваясь короткими репликами.
Зал постепенно заполнился, то тут, то там стали раздаваться нетерпеливые хлопки, оркестр утих. Все ждали дирижёра. Вот он появился, маленький, но страшно энергичный. За ним под аплодисменты вышел флегматичный пожилой американец в черном смокинге, сел за длинный, как лимузин, рояль в центре сцены, окружённый оркестрантами, словно зеваками на улице, и концерт начался.
Американец играл очень специфически — так, по крайней мере, показалось Шажкову. Он смотрел на произведение как бы с высоты и, не опускаясь до нюансов и мелких эмоций, рисовал общий контур, выявляя при этом неочевидные связи, обозначая потоки эмоций и мыслей и подчиняясь логике музыкального языка, замыслу композитора и собственному исполнительскому ощущению.