Грешники
Шрифт:
«При живой тёплой женщине, любящей тебя и любимой тобой?»
«Так вот взять и одному, в жёлтой ванне?»
«А ведь этот хмырь в коридоре думал, что я мыться иду после любви. А на самом деле?»
Шажков задавал себе гневные риторические вопросы, а ответы получал успокаивающие и совсем не покаянные. Душа его беспокоилась, но тело уже отдыхало.
— Никчёмный я всё-таки человек, — заключил он, вздохнул и пошёл прочь из ванной.
Совушка лежала под одеялом с закрытыми глазами. Валентин лёг рядом, обнял её и поцеловал. И тут же провалился в сон.
Проснулся от частых толчков. Приподнял дурную с похмелья голову и скорее почувствовал, чем увидел в темноте ритмично вздрагивающее тело Совушки с вытянутыми ногами и откинутой
И снилась ему сверхсила. Она переполняла его, раздувая изнутри. Ему стало тесно в собственном теле. Он не мог больше стоять на месте и стал подпрыгивать, как на батуте, всё выше и выше, перебирая в полёте ногами и беззвучно выкрикивая лихие частушки. Вот уже и телу становится тесно в комнате. Он занимает всё больше пространства. Но это его не волнует. Если что-то сломается вокруг — наплевать. Заденешь кого — так не зевай. Вот лихо-то! Появилось желание что-нибудь разбить или испортить. Задел плечом настенные часы, и они, кувыркаясь и вращая стрелками, полетели на пол. Как баскетболист на кольце повис на люстре, с хлопком и снопом пыли вырвал провода из потолка и, падая вниз, бросил хлам об стену. Снова подпрыгнул и увидел, как внизу открылась дверь и вошла маленькая Совушка, а он падал прямо на неё, и некуда было увернуться, так как занимал он всё пространство.
В ужасе Шажков проснулся, рывком сел на постели и посмотрел на то место у двери, где он упал на Совушку. Пустой паркет был освещён солнцем.
— Фу, чертовщина, — Валентин ощупал собственные руки и плечи и, ещё не совсем поверив, вздохнул: — Кажется, это просто сон… Или кто-то сейчас хихикнул за занавеской?
— Отче наш, сущий на небесах, — зашептал Валя, мешая текст на церковнославянском и русском языках, — и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого. Аминь.
Только теперь Шажков ощутил похмельную тяжесть в голове и зримо представил собственную опухшую физиономию. Открылась дверь, и вошла живая Совушка в длинном розовом халате.
— Доброе утро.
— Доброе. Не смотри на меня.
— А куда же мне смотреть? Ну хорошо. Позавтракаешь со мной?
— Сейчас, — Валентин натянул джинсы и выскользнул из комнаты.
За завтраком Совушка была задумчива, мягка и предупредительна. Она вела себя как мама с великовозрастным нерадивым сыном, когда уже ничего не исправишь, остаётся только надеяться.
— Сова, ты прости меня за вчерашнее. Я виноват перед тобой. Я тебя очень люблю.
— В чём виноват? Это во мне дело, не в тебе. Нужно было рюмку тебе не наливать, исполнить танец живота и одновременно пригрозить разлукой. И всё было бы хорошо. Но я справилась без тебя. Сама с собой.
— Да? Представляешь, я тоже. Сам с собой.
— Ты?!
— Я.
— Когда?
— Ну какая разница. Перед тем, как лечь.
(Длинная пауза.)
— Валюш, мне страшно. Ты был в это время не со мной. Признайся. С кем ты был? С той, с которой ты молишься?
— Я был с тобой.
— Неправда. Я была с тобой и могу хоть сейчас описать, как это было. А ты не можешь!
Совушка сжала кулачки, несколько раз мотнула головой, делая судорожные движения, словно пытаясь выдавить что-то, и наконец заплакала.
«Занавес, — с горечью подумал Шажков, — финита ля комедия».
Встал и подошёл к окну. На улице сияло майское полуденное солнце, шумел молодой листвой высокий тополь. Шли беззаботные люди. Блестел канал и не было на нём ни одного туристского судёнышка.
— Я больше так не могу, — сказал вслух Шажков, и ему показалось, что он услышал эхо от собственного голоса. Других мыслей не было.
Дома он автоматически выпил чаю и лёг досыпать, но был разбужен телефонным звонком. Звонил Брик.
— Привет, маэстро! Как самочувствие?
— А как ты думаешь?
— Не
— Ты чего расшумелся?
— А вот того! Почему люди, когда пьют, целуются, братаются, а потом разъехалась — и всё. И не позвонят. И не интересно им, видите ли, как их собутыльники. Живы ли? Здоровы?
— Ну, не дави на больную мозоль. Живы? Здоровы?
— Моими стараниями. И Софье скажи спасибо.
— Уже сказал.
— Ну ладно. А концертец неплохой получился. Вы с Пташкой молодцы: завели зал. Интернет-тусовка только об этом сейчас и бредит. Фотографии разместили. Интервью. Набери в яндексе «Пташка», «Примавера» и «Факел» — увидишь.
— Сейчас гляну.
— Ладно. Гитару твою я домой забрал, не волнуйся. Отдыхай.
Шажков включил компьютер, вышел в интернет и тут же как обухом по голове получил: везде, где про концерт, там его пьяная потная физиономия — с Пташкой, с рюмкой, с гитарой, с картонным стаканом пива. И глаза — сальные! Слава богу, Совушка сегодня, кажется, прозрела. А Лена? Ей всё ещё предстоит. Что она скажет, когда в Интернете увидит его, взасос целующего молоденькую певичку? Может быть, это и к лучшему, чтобы потом не мучилась. А ты что будешь делать? А?
Шажков резко оттолкнулся от письменного стола и откатился в кресле к платяному шкафу. Он чувствовал себя очень плохо. Не сразу добрался до постели, повторяя, как заклинание, одними губами:
— Я больше так не могу!
— Я больше так не могу!
— Не могу!
Глава 3
1
Про Петербург, в отличие от других благословенных мест в мире, не всякий скажет, что город прекрасен в любое время года. В ноябрьские дождь и темень кажется, что душа покинула его вместе с солнцем, осталась лишь пустая оболочка, не спасающая более от ветров, дождей, наводнений, снежной крупы и прочей здешней напасти. Внешняя городская жизнь теряет самоценность и превращается в обязанность, уступая место внутренней, менее заметной, но не менее напряженной жизни. В каждом втором особняке центральной части Петербурга имеется концертный зальчик, где даром или за небольшую плату выступают какие-нибудь камерные оркестрики, театральные труппы, хоры, солисты, известные и не очень. Открыто множество мелких выставок и вернисажей. Процветает духовная эклектика дворцов культуры, где слушают лекции, учатся музыке, танцуют, занимаются восточными практиками и изучают языки. Эта густота небрендовой культурной жизни характерна, конечно, не только для мёртвого сезона, но именно в нём она приобретает максимальную концентрацию, не будучи разбавленной массовостью уличной и парковой тусовки.
Большинство горожан считают, что ноябрь нужно просто «пережить», но находятся и певцы питерской поздней осени. Это романтически настроенная часть студенческой молодёжи — мальчишки и девчонки, целующиеся обветренными губами где-нибудь на Университетской набережной после последней пары; это фотохудожники готически-депрессивного толка, для которых пойманная в объектив сгорбленная черная фигурка с надувшимся от ветра зонтом на пустынной Дворцовой площади олицетворяет сущность и философию всей нашей бренной жизни. Обычные же люди спешат, спешат домой с ветреных ноябрьских улиц, и лишь случайно, походя, кинув взгляд в темноту канала, увидят страшно близкую к ногам, хлопающую по последним гранитным ступеням ледяную воду, и вместо страха почувствуют восхищение и причастность к не обузданной за триста с лишнем лет стихии. Это записывается кодом в душе каждого питерца, и из этого складывается кому-то близкий и понятный, а для кого-то холодный и закрытый образ типичного жителя нашего города. А чего ж не быть холоду-то и закрытости в характере живущих всю жизнь по щиколотку в болотной воде и в обрамлении холодного камня!