Чтение онлайн

— Нечто вроде корпоративного «положение обязывает», папочка?

— В какой-то степени. Нам принадлежит большая часть акций, — продолжил он, — но Совет считает, что предложение должно быть обсуждено и с другими держателями акций. Я намерен снять с себя полномочия председателя.

— И что будет с «Альфой», если предложение будет принято? — спросила я.

— Издательство сохранит свое название, но оно станет собственностью компании «Дервент». Это значит, что мы теряем наши права. Неплохая идея, как вам кажется? А, Элизабет?

Он

повернулся к ней. По-прежнему в трауре. Уже почти четыре года.

— Я думаю, что мы должны принять решение Совета, каким бы оно ни было. Я не принимаю участия в делах «Альфы».

— Но издательство создал твой дед. Оно существует благодаря ему, — вмешалась мать.

— Но мы-то тут ни при чем, — заметила я.

— Рут, — грустно проговорила мама, — дорогая моя, знаешь… я очень рада, что ты решила организовать свое дело, это было бы прекрасным дополнением к тем журналам, которые выпускаются издательством. Но я уверена, что Совет будет против.

В конце концов было решено, что следует пригласить директора компании «Дервент» на ленч в Лексингтон в следующее воскресенье, чтобы переговорить со всеми членами семьи. Судьба «Альфы» должна решаться в подобающей обстановке.

— Согласны? — отец переводил взгляд с одного на другого.

Мы закивали.

Внезапно я почувствовала трепет. Дрогнет ли занавес, сотканный ангелом?

Деревянные двери, ведущие в главный холл лексингтонского дома, распахнуты настежь. Небесно-голубая комната с каменным французским камином.

По обе стороны от камина — две софы. Словно часовой, караулящий огонь, — темно-зеленый мраморный стол. Деревянные двойные двери. Розовато-красные высокие столики, покрытые расшитой тканью. Черные кресла с высокими спинками и обитыми гвоздями ручками с презрением смотрели на того, кто осмеливался сесть.

В висевших с двух сторон от камина зеленых лампах отражались парк и дальние отсветы озера. Простенки между окнами прикрывали лишь тяжелые зеленые бархатные портьеры. Мрачная, суровая обстановка.

В северной части дома находилась небольшая библиотека. В ней собирались, чтобы поиграть в карты, в шахматы или для чтения.

Столовая, с длинным столом из красного дерева, серебряными канделябрами и огромной картиной, написанной на какой-то религиозный сюжет, легко могла служить часовней.

Все комнаты тонули в полумраке. Через манящие окна свет вытекал из дома.

Вслед за отцом сэр Чарльз Гардинг пересек эти комнаты. Он шел сквозь нашу жизнь.

Ему было сильно за сорок. Полный, с широким простоватым лицом. Я протянула ему руку, и он пожал ее, серьезно, без улыбки.

Он повернулся к Элизабет. Она, как обычно, была в черном. Отдавала ли она себе отчет в том, что этот цвет подчеркивал ее бледность? Что этот контраст придает ее облику силу, которой она не обладала? Нет, эти соображения вряд ли могли прийти

в голову Элизабет. Это была моя область. Лицо, лишенное косметики, строгая прическа придавали ей вид монахини. Я заметила, что, когда он взглянул на нее, в его глазах промелькнуло удивление.

Закончив последние приготовления к ленчу, в комнату вошла мать. Ей достались учтивый поклон и вежливое пожатие руки.

На сэра Чарльза Гардинга произвели впечатление наши розы. Выслушав комплименты, мама, питавшая тайную страсть к розам, вспыхнула.

Розы не только организовывали пространство комнат, но и определяли распорядок недели моей матери. По понедельникам и четвергам она совершала ритуал их размещения по темно-зеленым фарфоровым темницам. На длинных стеблях, с прямой, почти мужской осанкой, эти розы — Садовый Риггерс — цвели круглый год.

В маленькой кухне, надев нитяные перчатки, моя мать дважды в неделю извлекала из коробки хирургических инструментов хищный секатор, готовый вонзиться в плоть своих беспомощных жертв, и осторожно клала его на идеально чистый желтый стол. Потом она брала небольшой, хорошо отточенный, похожий на кинжал нож и делала надрез в нижней части зеленого стебля.

В кашемировом свитере и скромной юбке, иногда в панамке, погруженная в одно из самых успокоительных занятий — аранжировку букетов, — она представлялась мне воплощением безмятежности.

Как и полагается образцовой хозяйке, она пригласила всех к столу.

— Хочу вас заверить, — сказал сэр Чарльз, усаживаясь по правую руку от матери, — что я не собираюсь ущемлять ваших интересов.

Он помолчал и добавил:

— Это не в моих правилах.

Его голос звучал как-то странно, он говорил отрывисто, почти резко.

— Да, конечно, сэр Чарльз, — откликнулся отец, — благодарим вас за эти слова. Мы обо всем подумали и решили, что нас устраивает решение, принятое на прошлой неделе.

— Касающееся названия?

— Да.

— Я сообщил Совету, — сказал сэр Чарльз, — что не вижу здесь никаких затруднений. Надеюсь, их вообще не будет. Вы можете внести большой вклад в разработку основного соглашения. Я понимаю, что ваша семья не может равнодушно относиться к делам издательства. «Будденброки» — одна из моих самых любимых книг.

— А, да. Манн, — кивнул отец.

По его тону невозможно было понять, что он на самом деле думает о «Будденброках» и влияло ли на его отношение к этой книге некоторое предубеждение против Германии, которое, впрочем, никогда раньше не давало о себе знать.

— Мне больше нравится «Волшебная гора», — сказал отец без особого энтузиазма.

— Все это очень интересно, — сказала я, — но, понимаете, сэр Чарльз, мы, естественно, дорожим «Альфой». Ведь ваше имя процветает. Ему не грозит забвение. Тем более если вы купите издательство. В это стоит вникнуть. Это усилие столь же достойное, как и углубленное изучение Томаса Манна.