Чтение онлайн

Мир, в котором с самого рождения обитал Кузьма, носил много разных названий, порою весьма звучных, но чаще всего, особенно в последнее время, его именовали Шеолом, что одновременно означало и подземное царство, и страну смертной тени, и гигантское чудовище, глотающее как живых, так и мертвых, и неизведанное пространство, и просто могилу.

Емкое словцо – Шеол. Непростые люди его придумали…

По пути Кузьма потерял еще одного зверька, раздавленного внезапным обвалом свода штрека, но зато сделал

несколько ценных приобретений. В железной трубе он наткнулся на моток проволоки, почти не поврежденной ржавчиной, а в руднике – на мумифицированный труп шахтера, чья брезентовая спецовка сохранилась в целости и сохранности. На нее можно было выменять пару добрых баклаг водяры.

За время путешествия непосредственная опасность угрожала Кузьме лишь однажды, но стая вовремя предупредила о ней. Тут отличился уже не Князь, как раз в этот момент упорхнувший куда-то, а его ближайший родич Пегас.

Звери попрятались кто куда, а Кузьма, отбежав чуть назад, ножом вспорол мох, который, к счастью, был здесь не особо толстым, и забился в щель между слоевищем и каменной стенкой туннеля. Это был один из его любимейших приемов маскировки. Правда, срабатывал он только при наличии очень прочного и острого ножа.

Кто-то, гораздо более крупный, чем человек, шел по туннелю, петляя от стены к стене, как пьяный. Движение сопровождалось равномерным скрипом, словно одна половинка деревянных ворот терлась о другую.

Нужно было приготовиться к самому худшему, но неизвестное существо так и проследовало мимо, врезавшись в стену за пять шагов до Кузьмы. Вслед за огромной тушей по мху волочилось что-то длинное – не то хвост, не то вывалившиеся наружу кишки (в пользу последнего предположения свидетельствовал отвратительнейший запах, шибанувший Кузьме в нос).

На заключительном этапе его пути мох-костолом встречался все реже – упрямые светляки воевали с ним всеми известными способами, правда, без особого успеха. Здесь можно было наскочить на засаду, поэтому Кузьма удвоил внимание и того же самого потребовал от стаи.

И действительно, Князь вскоре учуял человека. Однако почти сразу выяснилось, что это одиночка, а значит, бояться его не следует. Разведчики светляков всегда ходили толпой, а темнушники или метростроевцы сюда вряд ли сумели бы добраться.

Скорее всего это был изгой, так или иначе обреченный на смерть (науку выживания в одиночку надо было изучать с детства), а то и вольный скиталец вроде Кузьмы. Но скитальцы, они же выползки, в последнее время между собой не враждовали – делить было нечего, да и слишком мало их осталось на свете.

Сначала Кузьма хотел затаиться и пропустить незнакомца мимо, но тот каким-то необъяснимым образом учуял его в темноте, что обыкновенному человеку было едва ли по силам.

– Спаси меня, касатик, ибо изгнан я родными братьями из обители Света и скитаюсь во мраке, аки тварь кромешная! – с характерной для светляков кликушеской интонацией

заголосил он.

– Как же я тебя, сердечный, спасу? – ответил Кузьма, на всякий случай отходя подальше. – Я не чудотворец. Тьму в свет превращать не умею. И камень в хлеб – тоже. Сам с протянутой рукой скитаюсь.

– Убей меня, касатик! – взмолился изгнанник. – Никто не внемлет моим мольбам, даже смерть. Хотел уморить себя голодом, да от слабости духа опять согрешил. Не выдержал, откушал дьявольской плоти! – Было слышно, как он клочьями рвет мох, а потом топчет его.

– Сам греха страшишься, а меня на грех толкаешь, – молвил Кузьма. – Что мне за радость о тебя руки марать?

– Тебе что один грех, что сотня – все едино! – возразил изгнанник. – Ты в грехе зачат и в грехе издохнешь. Я ведь тебя по голосу узнал. Бывал ты у нас. И неоднократно. Имя у тебя пристойное – Кузьма. А вот прозвище глумливое – Индикоплав.

– Твои же братья мне его и дали, – ответил Кузьма, своего прозвища действительно стеснявшийся. – Лучше скажи, за что тебя изгнали?

– В ереси обвинен. У нас нынче каждый второй – еретик.

– Изгнали-то, поди, тебя одного, а не каждого второго.

– На то есть причины. Я не только еретиком признан, а еще и ересиархом. Чуть ли не подручным самого сатаны! А все за то, что…

– Нет-нет! – перебил его Кузьма. – Не рассказывай. Не хочу я в ваши дрязги влезать. У меня собственных проблем по горло.

– Коли ты в обитель Света направляешься, так в наши дрязги непременно влезешь. Пусть и помимо воли. Гонения там сейчас беспримерные.

– Гонения… – буркнул Кузьма. – Жирный пирог разделить не можете, от того и гонения. Баб-то своих, надеюсь, вы пока не изгоняете?

– Кто же бабу изгонит, – вздохнул еретик. – Непростительно сие… А кто тебя интересует? Не Меланья Тихоня, часом?

– Хотя бы и она, – замялся Кузьма, смущенный такой осведомленностью собеседника.

– Помню, ложился ты с ней… Только не понесла она в тот раз. Опосля от Валерьяна Забияки тройню зачала. По этой причине и померла. Не разродилась… Ты сестру ее попроси, Фотинью. Ничем не хуже. И тебя должна помнить.

– За совет спасибо. Только в этих делах я уж как-нибудь сам разберусь. Давай прощаться. Иди своей дорогой, а я своей пойду.

– Хоть водицей напои! – опять взмолился изгнанник. – Жаждой изнурен, аки грешник в аду.

– Это можно. – Кузьма отстегнул от пояса флягу. – Только не балуй, пей из моих рук.

– Не доверяешь, касатик? Святым людям не доверяешь? Что за времена настали, прости Господи!

– Знаю я вас! Вы только на словах святые. А на деле еще хуже темнушников бываете. Так и норовите что-нибудь стянуть. И греха не боитесь.

– Грех у своего украсть. У брата. – Изгнанник жадно припал к фляге, а когда Кузьма почти силой вернул ее обратно, добавил: – А таких, как ты, мы и за людей-то не считаем. Язычника обмануть – не грех, а Божий промысел.