Чтение онлайн

Дорожки здесь были посыпаны песочком, оградки покрашены, а надгробные памятники имели самый разнообразный вид, начиная от слегка уменьшенной копии Вандомской колонны и кончая скромненькими гранитными стелами.

Внимание Синякова сразу привлекла бронзовая статуя крылатой женщины, высоко вознесенная на каменном постаменте. Судя по лире в руках, женщина должна была изображать музу поэзии, что и подтверждала лапидарная надпись на постаменте: «Жене и вдохновительнице».

Тут же, рядышком, находилась могила того, кого эта муза вдохновляла

при жизни. Выглядела она более чем убого – гранитная пирамидка, которую можно было накрыть коробкой от телевизора. Судя по мемориальным датам, муж надолго пережил свою жену, и невольно напрашивалась мысль, что с ее кончиной он не только утратил талант, но и промотал оставшиеся деньги.

Встречались на этой аллее, по всей вероятности, предназначенной для персон, особо приближенных к властям – певцов, литераторов, личных шоферов и бывших любовниц, – и другие изыски кладбищенской архитектуры.

На огромной глыбе черного, как космическая бездна, габбро, золотом горели слова: «Какой светильник разума угас, какое сердце биться перестало! Директор ателье головных уборов Чирей Абрам Моисеевич».

Другой памятник, выполненный в форме винной бутылки соответствующих размеров, вообще не имел никаких паспортных данных, а только горькую эпитафию: «Спи спокойно, дорогой товарищ».

На могиле директора кондитерской фабрики был почему-то водружен натуральный адмиралтейский якорь, а солист оперного театра почивал под сенью двух скрещенных авиационных пропеллеров.

Потом пошли сплошь бронзовые и мраморные бюсты – деятели искусств в лавровых венках, ученые со значками лауреатов и военные со звездами героев.

Вообще это место походило не на юдоль скорби, а скорее на престижный дачный поселок, где каждый хозяин стремился переплюнуть соседа по части неправедно нажитого богатства и купеческой роскоши.

Однако Дашка не позволяла Синякову подолгу задерживаться даже возле особо оригинальных надгробий. Она тянула его все дальше, в глубь кладбища, и скоро окружающий пейзаж резко изменился.

Тропинки терялись в некошеной траве, поперек лежали полусгнившие деревянные кресты, а в зарослях кустарников там и сям виднелись могильные склепы, похожие то на заброшенные доты времен Второй мировой войны, то на каменные погреба, возведенные рачительными хозяевами.

– Это все сносить собираются, да боятся эпидемии, – сказала Дашка. – Здесь раньше и холерных, и чумных, и тифозных хоронили… А я думаю, что мертвых беспокоить – последнее дело.

Скоро начались настоящие джунгли. Ива, ольха и береза, взросшие на почве, хорошо удобренной прахом многих поколений горожан, образовывали почти непроницаемый для солнечного света свод. Древние надгробия так замшели, что на них невозможно было разобрать ни единой надписи.

– Под ноги смотрите, – предупредила Дашка. – Тут и в старую могилу провалиться недолго. Вытаскивай вас потом из чужого гроба.

– Я не кошка, чтобы в темноте видеть, – ответил Синяков и тут же чертыхнулся, споткнувшись о

вросший в землю могильный камень.

Действительно, солнце уже зашло, и тут, в царстве вечного сумрака, наступила настоящая ночь, которую не могли рассеять ни свет луны, ни огни оставшихся далеко позади уличных фонарей. Это был какой-то форпост давно минувших, смутных времен, чудом сохранившийся посреди современного города. И если в природе на самом деле существовали всякие там лешие, кикиморы и вурдалаки, то они должны были таиться именно здесь.

– Ничего, скоро дойдем, – подбадривала своего спутника Дашка. – Давайте-ка руку…

– У тебя же температура! – воскликнул Синяков, ощутив жар Дашкиной ладони. – Тебе в больницу надо!

– Это не от болезни. Это от предчувствия. Иголка ваша ведь тоже горячей стала… Теперь осторожнее. Здесь ступеньки. Двадцать штук.

– Куда ты меня тащишь? В могилу?

– Это склеп старый. Мертвецов там давно нет.

Из темноты заброшенного погоста они стали спускаться во мрак подземелья. Осторожно нащупывая ногами ступеньки, скользкие от наростов мха и вечной сырости, Синяков свободной рукой касался каменной кладки, от которой ощутимо тянуло стынью.

– Как вы хоть жили в такой холодрыге? – поинтересовался он.

– Летом хорошо было, прохладненько. А зимой костер жгли. Тут всяких деревяшек навалом.

– И кресты жгли?

– И кресты. И доски от гробов. Себе только гвозди оставляли.

– Зачем?

– Гвоздь, найденный на кладбище, большую силу имеет. Не такую, конечно, как иголка ваша, но похожую. С его помощью и зло можно творить, и добро.

– Ну вы прямо какие-то дети подземелья…

– Нагнитесь. Ниже, – Дашка положила руку на макушку Синякова. – Здесь притолока низкая. Лоб можно расшибить.

– Разве ты в темноте видишь?

– Я по памяти иду. Вы ведь в собственном доме тоже без света передвигаться можете… Хотя что я, дура, говорю! Нет у вас давно никакого дома. И вы правильно делаете, что не жалеете о нем.

– Слушай, ясновидящая, не лезь в душу. Скоро мы придем?

– Почти пришли. Сейчас поворот будет влево и еще несколько ступенек.

Сказано это было чересчур поздно. Синяков, отбивая бока, уже катился по этим самым ступенькам вниз. К счастью, их оказалось не так уж много, а навыки самостраховки, приобретенные за время занятий борьбой (на каждой тренировке приходилось падать раз по сто), остались у него на всю жизнь.

– Целы? – поинтересовалась Дашка откуда-то со стороны. – Потерпите, скоро светло станет.

Вспыхнула спичка и пошла гулять по мраку подземелья, оставляя за собой все новые и новые зажженные свечи. Скоро уже можно было различить стены, сложенные из бутового камня, и свод, сплошь покрытый полотнищами пыльной паутины. (И что, интересно, жрали здесь ее хозяева?) Дашкины тени, которых было столько же, сколько свечей, причудливо плясали по всему склепу, дальний конец которого по-прежнему скрывался в темноте.