Гражданин Преисподней. Дисбат
Шрифт:
– Вряд ли…
Синяков уже решил было, что наступил подходящий момент, но внезапно почувствовал болезненный укол в бедро. Это давала о себе знать шаманская иголка, лежавшая в кармане брюк. Интересно, а как она выбралась из пакета?
– Ты пей, закусывай, – Мартынов сделал жест Креза, одаривающего своих прихлебателей драгоценными камнями.
– Спасибо, я обедал недавно, – пробормотал встревоженный Синяков, однако за копченой курочкой потянулся.
В это время за окном захлопали птичьи крылья. И гость, и хозяин непроизвольно вздрогнули. Снаружи на карниз опустился голубь-сизарь,
– Пошел вон! – Мартынов застучал по столу. – Брысь, зараза!
– Подожди. – Синяков отломал кусочек хлеба и через форточку подал голубю. – Воркует… Птенцы у них сейчас…
– Ты, я вижу, жалостливый стал, – Мартынов уставился на Синякова так, словно видел его впервые. – А про то, как на первом курсе мне по морде заехал, помнишь?
– Нет, – искренне признался Синяков.
– Конечно, почему ты должен помнить о такой мелочи… Кто я был для тебя тогда? Деревня… А я, может, именно после той зуботычины спортом решил заняться. Чтобы с тобой рассчитаться.
– Почему ж не рассчитался? – Синякову вдруг расхотелось есть и пить.
– А это никогда не поздно. – Мартынов жизнерадостно заржал и хлопнул Синякова по плечу. – Ладно, пошутили и хватит. Давай выпьем за студенческие годы.
«Ладно так ладно, – подумал Синяков, – будем считать, что я лазутчик, действующий на чужой территории. Поэтому чем больше я съем и выпью, тем больший урон нанесу противнику».
Рассправившись с очередной рюмкой, он как бы невзначай поинтересовался:
– С кем из наших общаешься?
– Ты про кого? – Мартынов замер, не донеся до рта вилку с куском ветчины.
– Про ребят из нашей группы.
– А-а-а… – Мартынов надкусил ветчину, и Синяков смог убедиться, что его зубы выглядят гораздо лучше, чем двадцать пять лет назад. – Если честно, то ни с кем… В люди никто из них не выбился. А с бродягами и алкоголиками мне и на службе разговоров хватает.
– Грошев, говорят, писателем стал.
– Попадалась мне его фамилия в сводках, – поморщился Мартынов. – То распитие в неположенном месте, то семейный скандал… А насчет его литературной деятельности ничего сказать не могу. В последнее время, кроме служебной документации, ничего не читаю. Тем более что к нынешним писакам отношусь с сомнением… Ну ладно там Островский или Фадеев. Они народ исключительно хорошему учили. Воспитывали. Путь указывали… А эти только ноют. И то не так, и это! Очернять все мастера… Но, слава богу, Воевода им воли не дает. К ногтю взял. Во всех редакциях наших людей поставил. Проверенных, выдержанных. Уж они-то никаких сомнительных идеек не пропустят. Не можешь про патриотизм писать, пиши про цветочки… Забегали эти писателишки сразу. Засуетились. Мы хорошие, дескать! И рады бы Воеводе задницу лизать, да не подпускают. Такое еще заслужить надо.
– А как же свобода печати? – наивно удивился Синяков.
– Так это и есть настоящая свобода, – в свою очередь удивился Мартынов. – Ты свободен гавкать, а я свободен тебе пасть затыкать.
Сказано это было с таким убеждением, что Синяков не сумел возразить, хотя и понимал, что подобные умозаключения могут
Выпив по третьей и уже ощущая себя как парашютист, подхваченный восходящим потоком воздуха, Синяков спросил:
– Стало быть, ты вашим Воеводой доволен?
– Почему нашим? Не исключено, очень скоро он станет всеобщим, – сказано это было как о чем-то само собой разумеющемся.
– Что ты имеешь в виду? Силой власть захватит?
– Зачем… Не те времена нынче. Путем, так сказать, демократических выборов.
– Вряд ли… – Синяков с сомнением покачал головой. – Там же зубры, мастодонты… Не сдюжит он.
– Сдюжит, – Мартынов прицелился вилкой в Синякова. – Он все сдюжит. Потому и шельмуют его везде, что боятся. Силу настоящую чуют. Как только до простых людей правда о нем дойдет, они свои правительства вмиг сметут. И не только в Москве, но и в Вашингтоне с Парижем.
– Скажи пожалуйста! – Чтобы изобразить неподдельный интерес, Синякову даже пришлось глаза выпучить. – А хоть что это за правда такая? Любопытно было бы послушать.
– Правда в том, что мы ничего не смыслим в истинной демократии. Не губернаторов надо выбирать, ни мэров с президентами, а отца родного, – с ударением на последнем слове произнес Мартынов. – Он радеть за нас будет, а мы ему любовью отвечать.
– Так просто?
– Все гениальное просто, сам ведь знаешь.
– Но ведь уже вроде были у нас отцы…
– То самозванцы были. А я говорю про всенародно избранного отца. В которого можно верить, как в самого себя. Ты, конечно, будешь возражать, что в таком деле и промахнуться можно…
– Буду, – подтвердил Синяков. – Я жену два года выбирал и все равно промахнулся. Значит, и с отцом гарантии нет.
– Есть гарантия! – Мартынов застучал вилкой по столу. – Такие люди, как Воевода, раз в сто лет рождаются, а может, и реже. Не исключено, что его к нам оттуда прислали, – той же вилкой он указал в потолок. – Как когда-то сына божьего.
– Я смотрю, ты и в религии разбираться стал.
– А как же! Пора вернуть народу истинную веру! Такая у нас сейчас политика!
– Да, озадачил ты меня, – Синяков почесал голову. – Спорить с тобой, я вижу, бесполезно. Но вот скажи… Недовольные ведь все же останутся. Как с ними быть?
– Вот здесь ты прав, – затряс головой Мартынов. – Как же у нас без недовольных обойдется! Но это вопрос разрешимый, поверь.
– Верю. Прецеденты в истории есть. Я тебе на эту тему даже книжку могу подарить. Инструкцию товарища Вышинского по перевоспитанию недовольных. Тебе должна пригодиться.
– Какой ты насквозь обманутый, – искреннее сочувствие звучало в словах Мартынова. – Это ты потому так говоришь, что нашей обстановки не знаешь. Распоясалась разная сволочь! Люди по ночам из дома боятся выйти. Что ни сутки, то новый труп. А то и несколько. И что интересно – кто-то из мертвецов кровь высасывает. Под вампиров, гады, работают. Панику хотят посеять. Разве это оппозиция? Это ублюдки! Давить их надо!
– Зачем оппозиции кровь из невинных людей сосать? – пожал плечами Синяков. – Это уж ты загнул.