Чтение онлайн

А уж унижаться до того, чтоб просить у друзей ключ от квартиры… Брр-р! Слишком я дорожил тем, что приобрел. Лучше просто неспешная тихая прогулка – рука в руке, разговор вроде ни о чем, а в то же время о таком важном для нас, – чем торопливая случка в наполненном чужими вещами и запахами незнакомом месте. Не понимаю.

Зато были – лес, луг, река. Чаще отправлялись на реку-в одно и то же место. Так и звали его уже: «наш куст».

Куст гостеприимный – прикрывает от нескромного взгляда с противоположного берега, а после полудня протягивает нам прохладный язычок тени. Из-за близости воды в тени порой зябко – не беда, всегда можно отойти на пару шагов погреться

на солнце. Тихо. Пусто. Спокойно. Никого – разве что изредка проплывет по реке лодка или протянется по небу ширококрылым крестом цапля.

Солнышко горячее, а ты белокожая. Чтобы не обгореть, надеваешь мою легкую летнюю рубашку. Выдавали когда-то на службе такие – я взял. Почти ею не пользовался, а вот теперь нашлось применение.

Выглядишь ты в ней потрясающе привлекательно и совсем иначе, чем я привык за долгие годы. Ничего общего с собранной, колючей, резковатой госпожой доктором – милая, уютная женщина. Такая желанная и близкая. Любимая…

С незапамятных времен имел я редкий талант – разворачивать свернувшихся в клубок, изготовившихся к обороне ежиков. Положу колючего на ладонь, поговорю с ним тихонько. Тот послушает, сперва чуть расслабится, подумает немного – и вот уже лежит в руках, раскрыв для моих поглаживаний и почесываний мягкий животик, пофыркивая и забавно шевеля подвижным черным носиком.

Ты всю жизнь прожила ощетиненной, ежистой, готовой защищаться от всего мира. Кто напугал тебя, моя хорошая? Мне – поверила. Развернулась, раскрылась безбоязненно. Спасибо за доверие, любимая. Постараюсь не обмануть его.

Прозвище прижилось. Так и зову с тех пор – «моя ежишка». Ты так часто мило удивляешься:

– Ну почему мне с тобой так хорошо?..

Что ж тут странного, любовь моя? Не закрывай глаза, когда я тебя целую, загляни в мои – все прочтешь в них. Ежишка, милая…

А голубая рубашка подолгу хранит твой запах. Я суеверно не стираю ее до следующего свидания. Вдруг не увидимся? Заскучаю – можно будет уткнуться в нее лицом и вспоминать…

Нет здесь со мной той рубашки. Дома осталась.

Кто-то, скрытый темнотой дворика, в подпитии забыв осторожность, терзает гитарные струны, швыряя в ночь злые слова своедельной песенки:

Было когда-то время,

Каждый из нас в нем жил,

Дома у нас были и семьи,

Город, где выросли, был.

Любили мы и мечтали

Молодо, горячо.

Все у нас отобрали,

У нас отобрали все.

Забросило в мир неслыханный,

В страшную круговерть,

Нету отсюда выхода,

Здесь свою встретим смерть.

Прежде грехи совершали

Ныне предъявлен счет.

Все у нас отобрали,

У нас отобрали все.

К своим машинам прикованы,

Пашем, словно в аду,

В мире чужом замурованы,

Чужую лечим беду.

Дома по нам отрыдали,

Там перестали нас ждать.

Все у нас отобрали.

Что еще отобрать?

Не прав парень. У стен тоже уши есть. Зажигаю спичку, прикуриваю.

– О боже! Скорее прячьте выпивку!

– Что случилось?

– ПБ-девятнадцать на базе!

– А?

– Доктор Рат сейчас прибежит, все пиво вылакает!

Слабость моей маленькой начальницы к пиву общеизвестна. Злые языки утверждают, что она в состоянии стрескать этого напитка многократно больше, чем весит сама. Правда, эта страсть уравновешивается ее полным неприятием алкоголя в любой другой форме – от легкого вина до спирта.

– А я, между прочим, уже здесь! – возвещает Люси с высоты моего плеча, на котором она удобно расселась, щекоча хвостом мое ухо.

– О-о! Все пропало! – застонал все тот же насмешливый голос.

– Ну уж и пропало. До города сегодня всего восемь миль. Вполне можно за ещем сгонять.

Мне сунули в обе руки по откупоренной бутылке – для меня и для доктора, которая, милостиво разрешив не ходить в машину за ее личной мензуркой, встала на задние лапы, с натугой наклонила поставленную на скамейку бутылку и присосалась к горлышку.

Ну а мне уж сам бог велел следовать примеру начальства. Булькаем. Свежее. Вкусное.

Присел на лавочку. Пихают гитарным грифом в бок:

– Играешь?

Тряхнуть нешто стариной? Взял инструмент, потеребил струны, подвернул один колок. О, теперь нормально. Что бы это мне такое… А, знаю. Хлопнул ладонью по деке, объявляю:

– «Гребец галеры».

Начало старой баллады народ воспринял прохладно, но помалу начали вслушиваться, примолкли. Подошли еще несколько человек, образовали круг. Не ахти какой я музыкант, но пережившие долгие годы слова сами заставляли себя слушать:

…Нет, галеры лучше нашей

не бывало на морях,

И вперед галеру гнали

наши руки в волдырях.

Как скотину, изнуряли

нас трудом. Но в час гульбы

Брали мы в любви и драке

все, что можно, от судьбы.

И блаженство вырывали

под предсмертный хрип других

С той же силой, что ломали

мы хребты валов морских.

Труд губил и женщин наших,

и детей, и стариков,

За борт мы бросали мертвых,

их избавив от оков.

Мы акулам их бросали,

мы до одури гребли

И скорбеть не успевали,

лишь завидовать могли…

[Перевод Е. Дунаевской.].

Звякнула последний раз струна. Разминаю уставшие пальцы. Сто лет гитары в руки не брал. Чей-то громкий шепот: