Графиня
Шрифт:
Ежедневно пробираясь по улицам, заставленным бесчисленным множеством палаток разной величины, торгующих всем, что нужно и совсем не нужно: от соленых огурцов и бюстгальтеров до стройматериалов, унитазов и запчастей к автомобилям, я вползала в метро «Комсомольская», протискиваясь между увешанными чемоданами, сумками и тюками приезжими. Они ползли, как муравьи, в наш раздувающийся, как воздушный шар, мегаполис. Метро, обляпанное рекламными щитами, больше походило на торговые ряды; здесь продавали книги, бижутерию, косметику, булки и гамбургеры с пепси-колой и даже иконы. Между пассажирами и приезжими сновали дельцы, предлагающие медицинские книжки, дипломы о высшем
Болтаясь между полом и потолком вагона, застряв в плотно прижатых к друг другу телах, я пыталась настроиться на рабочий лад, чувствуя, что с трудом могу дышать и вряд ли выживу от непрекращающейся матерной брани набивавшихся в город, как кильки в консервную банку, иностранцев из бывших республик страны Советов.
С тех пор, как я переселилась в район постоянно стучащих рельс площади трех вокзалов, коричнево-серые тона городского пейзажа, заглядывающие в мое двустворчатое окно, загоняли меня в беспросветную монотонность безликих дней.
Наш некогда сплоченный и дружный научный коллектив, состоявший из пяти человек и работавший над темой искривления пространства, существовал благодаря стараниям сварщика-паяльщика Павлуши. Он искусно паял схемы на созданном для наших экспериментов агрегате, а также зарабатывал немалые деньги на сварке металлических конструкций у так называемых «новых русских», которые вдруг появились как общественный класс и стали строить дорогущие загородные дома. Усилиями Павлуши мы по очереди покупали продукты и готовили несложные блюда из гречки и макарон на обед, чего было достаточно, чтобы не умереть с голоду. Однако, Павлуша надолго не задержался в погибающем от отсутствия финансирования НИИ, и вскоре уже переселился в свой дом по Новорижскому шоссе, куда возил нас на пикник на бордовой машине Volvo, подаренной ему «новорусским хозяином».
После ухода Павлуши, других источников дохода у нас не было. Наука перестала быть интересной возрождающемуся из недр пост советского времени капитализму. Коллектив младших, старших и просто научных сотрудников начал образовывать товарищества по интересам, которые производили всякую мануфактурную ерунду, как не странно, более востребованную на необъятных просторах стихийных рынков несущейся в неизвестность страны, чем научный прогресс.
Объединившись в общество с замысловатым названием «Кноза», старший научный сотрудник Шихельсон В.Д. и его приятель кандидат математических наук Зельмейер К.А. штамповали на кустарных станках кнопки и заклепки. На моё удивление «Кноза» процветала, и к концу девяностых годов оба члена товарищества, сколотив приличный капиталец эмигрировали в Израиль, где продолжили свою научную деятельность, о чём в последствии я читала в профессиональных изданиях международного научного сообщества.
В отличии от моих коллег я не умела работать на токарном станке, поэтому подрабатывала фасовщицей в компании по продаже печенья «Лукошко», которую организовал ещё один член нашего некогда процветающего научного союза кандидат технических наук Степа Кочмарик. «Лукошко» не было столь же удачным проектом, как «Кноза», и просуществовало всего два года, после чего Степа, перешагнув на следующую ступеньку иерархической лестницы и попав в класс «новых русских», занялся фермерским хозяйством, отстранившись от старых знакомых, не сумевших применить свои научные знания в области искривления пространства для разведения крупного рогатого
Ощущая свою никчёмность в результате полной потери надежды найти хоть какую-нибудь оплачиваемую работу, являясь по должности младшим научным сотрудником, я приняла решение о продаже, оформленной в собственность посредством многомесячного стояния в очередях государственных контор, двухкомнатной квартиры, находящейся в престижном районе любимой столицы, чтобы иметь возможность оплачивать частные уроки по английскому языку для моей дочки.
Искаженное представление о добросовестности наплодившихся посредников, оказывающих риэлторские услуги, отправило меня в однокомнатную квартиру на втором этаже с видом на трамвайные пути, где я неустанно боролась за существование и выживание.
А моя Судьба лежала на потертом от времени диване, выкуривая одну сигарету за другой и листая журнал «Cosmopolitan», который теперь продавался на каждом углу и выставлял на всеобщее обозрение жизнь голливудских звёзд в шикарных особняках, что сильно контрастировало с бытом отечественной интеллигенции, выброшенной очередной раз на помойку коллективного сознания, вышедшего на вещевые рынки большинства населения нашей сраны.
После просмотра свежего номера журнала эта Судьба бестия взяла меня за руку и повела в салон красоты, где меня с трудом пытались перекрасить в блондинку, превратив остатки и так не слишком шикарных волос в бледную мочалку. Взглянув на себя в зеркало, расстроившись от экспериментов желчной заразы, продолжающей усердно вмешиваться в мою жизнь, я выпила рюмку водки и начала с остервенением читать объявления о работе.
Проведя бессонную ночь, перелистав в поисках работы несметное количество пачкающихся типографской краской жёлтых страниц некачественной прессы с объявлениями, я отправилась по адресам товариществ с, почему-то, ограниченной ответственностью, имеющих некое отношение к науке.
Закрасив чёрные круги под глазами, я надела чёрную шапку – пилотку из каракуля, спрятав под неё торчащую в растопырку солому на голове, и доставшееся в наследство от мамы длинное драповое пальто с каракулевой отделкой, которое, как казалось, придавало мне солидности, и вышла на покрытый тонким слоем льда тротуар. Пройдя по узкой полоске потрескавшегося, старого асфальта я остановилась, задумавшись, в ожидании зеленого сигнала светофора.
– Ты глухая? – услышала я, ощутив толчок в спину недюжинной силы.
Я обернулась к стоящему за моей спиной громиле с синим одутловатым лицом, в вязанной шапке, надетой, как чулок, на верхнюю часть головы-шеи, спортивном костюме, натянутом на толстое брюхо, и грязных кроссовках.
– Нет, – с трудом ответила я, почувствовав боль между лопатками.
– Чё стоишь, тормоз? Двигай давай! – орал мужик и толкнул меня ещё раз.
– Почему Вы меня толкаете? Вы ведёте себя бесцеремонно! – пыталась защищаться я.
– Видали! Грамотная шибко? Без чего я моно? Тоже мне, фря, наштукатурилась, – продолжал издеваться громила.
– Что Вам нужно? – испугалась я наглому поведению незнакомца.
– Понтуешься, тетка! Тебе в метро? Топай вперед! Или «бумер» подать? – заржал мужик, дернув за мамино пальто.
До меня медленно начало доходить, что, пожалуй, он прав: кататься на метро в длинном драповом пальто не следует, да и, вообще, выходить на улицу лучше в спортивном костюме и кроссовках, чтобы слиться с униформой господствующего класса «нуворишей». А лучше всего перейти на соответствующий сленг, состоящий из милых слуху слов вроде «чё», «ничё», «лох», «челнок», «распил», «откат», «везуха», «кипиш».