Чтение онлайн

И вот мысль — вытащить нож и кинуться на такого здоровенного дядьку, — эта мысль меня просто в панику повергла, поэтому я перестал об этом думать и сосредоточился на партии. Через несколько ходов я увидел возможность для размена коней. У меня была плоховата позиция, и я этот размен форсировал. Абендрот вздохнул, забирая мою фигуру:

— Не следовало мне поддаваться.

— Отличный ход! — крикнул Коля. Я повернулся: они с Викой по-прежнему за мной наблюдали. Я вернулся к игре. Как вышло, что меня выбрали убийцей? Неужели Коля так плохо меня изучил? Я знал, что Абендрот должен умереть, — я сам хотел его смерти после того, как мне рассказали про Зою. Он, без сомнения, лично убивал сотни

мужчин, женщин и детей, пока шел по Европе вслед за вермахтом. За уничтожение евреев, коммунистов и партизан в оккупированных странах его награждали блестящими медалями в Берлине. Он мой враг. Но, глядя на него за шахматной доской, видя, как он теребит обручальное кольцо, обдумывая следующий ход, я не верил, что способен его убить.

Ножны впивались мне в ногу. Напротив меня сидел штурмбаннфюрер, и воротничок пережимал ему синенькую вену на неохватной шее. Коля с Викой выжидали. Все это тяжким грузом давило и отвлекало, но играл я все равно прилично. Как бессмысленно бы ни закончилось, партия что-то значила для меня.

Локтем я упирался в стол, а голову положил в ладонь, чтобы не видеть Колю и Вику. На двадцать восьмом ходу я пошел пешкой на с5 — агрессивное наступление. Абендрот мог бы съесть ее с любой стороны. В шахматах есть одно старое правило — брать нужно «к центру». Абендрот следовал классической стратегии — пошел пешкой с b и установил свое господство в центре доски. Но Тарраш же говорил: «Всегда ставь ладью позади проходной пешки — кроме тех случаев, когда это неправильно». Так и тут: захват к центру — правильный ход, кроме тех случаев, когда он неправильный. Комбинация завершилась, мы разменяли по две пешки, фигур у нас осталось поровну. И Абендрот, как человек, который уже проглотил яд, но продолжает жевать мясо и не понимает, что участь его предрешена, еще не осознавал, что совершил смертельную ошибку.

Нет, короля он опрокидывать не стал, отнюдь, — немец был уверен, что его позиция лучше моей. Мы приближались к эндшпилю, его пешка на всех парах мчалась по краю доски к а8, где она превратится в ферзя и разгромит мою защиту. Абендрот так хотел заполучить себе двух ферзей, что с радостью принимал размены, которые я ему предлагал. Ну как он может проиграть, если у него на доске будут атаковать два ферзя? Сосредоточившись на прохождении пешки, он слишком поздно сообразил, что моя проходная пешка уже в центре доски. В конце концов моя пешка достигла поля превращения раньше его. А двух ферзей побить трудно, если первыми они появляются у противника.

Абендрот еще не понимал, что игра окончена, но игра была окончена. Я глянул на Вику, глупо гордясь моей неотвратимой победой, и заметил, что рука ее скользнула под комбинезон. Не станет она больше меня ждать — она берется за нож. А обе Колины руки лежали на столе — он готовился оттолкнуться и вскочить, когда это сделает Вика. Я встретился с Викой глазами — и вдруг со внезапной ясностью понял, что, если останусь сидеть и дальше, из ее тела на драном линолеуме скоро вытечет вся жизнь.

Пока Абендрот созерцал доску и прямо-таки толпу ферзей на ней, я сделал вид, что у меня зачесалась лодыжка, и медленно скользнул пальцами в ботинок. Не в приступе мужества, напротив — страх за Вику пересилил все остальные страхи. Абендрот прищурился, разглядывая своего короля, и я заметил, как изменилось у него лицо: он наконец-то сообразил, какова его позиция. Я думал, поражение его разозлит. Но он расплылся в улыбке, и мне вдруг увиделось, каким он был в далеком детстве.

— Это было прекрасно, — сказал штурмбаннфюрер, поднимая голову. — В следующий раз не буду столько пить.

Но мое лицо его встревожило, что бы он в нем ни прочитал. Абендрот нагнулся и увидел, как моя рука под столом лезет

в ботинок. Я замешкался и наконец выдернул нож. Не успел замахнуться, как штурмбаннфюрер кинулся вперед, вместе со стулом опрокинул меня на пол и левой прижал мою руку с ножом, а правой полез в кобуру за пистолетом.

Если б я выхватил нож быстрее, если бы мне повезло и я рассек бы ему яремную вену, если бы это чудо произошло — и Вика, и Коля, и я были бы мертвы. Охранники просто подняли бы «шмайссеры» и нас бы всех изрешетили. А так нас спасло проворство Абендрота — ну, или моя неуклюжесть, это как посмотреть. Солдаты кинулись на выручку штурмбаннфюреру, выручать которого было особо незачем, и бросили оставшихся пленников. Лишь на миг, но его хватило.

Абендрот вытащил пистолет. Услышав шум, обернулся. И увиденное встревожило его больше, чем истощенный еврейчик, елозивший под ним по полу. Он прицелился — я не разглядел, в Колю или в Вику. Я заорал и левой рукой исхитрился стукнуть по стволу пистолета, как раз когда он нажимал на спуск. Пистолет дернулся, меня едва не оглушило грохотом выстрела. Абендрот зарычал и попробовал отвести оружие подальше от моих скрюченных пальцев. Бороться с ним было бесполезно — медведь и есть медведь, — но я вцепился в ствол изо всех оставшихся сил. Секунды взорвались грохотом, воплями по-немецки и дульными вспышками, топотом ног по линолеуму.

Разъярившись на мое упрямство, Абендрот двинул меня по голове левой рукой. Пока мы жили в Доме Кирова, я, конечно, дрался, но потасовки наши были вялыми и бескровными — так дерутся приличные мальчики, которые ходят в шахматные клубы. В лицо меня раньше никто не бил. Комната перед глазами поплыла, запорхали светляки, а штурмбаннфюрер вырвал у меня из хватки пистолет и нацелил мне его между глаз.

Я привскочил и сунул нож ему в грудь — прямо через карман под гроздью значков и медалей. Лезвие вошло полностью, до самой серебряной гарды.

Абендрот содрогнулся и мигнул, глядя на черную рукоять, торчавшую из груди. Он еще мог бы пристрелить меня, но мстить за собственное убийство как-то не пришло ему в голову. Вид у него был разочарованный — уголки рта опустились, он весь сделался растерянный, моргал, дышал прерывисто. Попробовал привстать, однако ноги подломились, и он завалился набок, а нож остался у меня в руке. Пистолет выпал из его разжавшихся пальцев. Глаза Абендрота распахнулись широко — так изо всех сил пытается проснуться спящий, — и он оперся ладонями о линолеум, стараясь уползти от кровавого месива, не обращая внимания на суматоху вокруг. Но отполз он недалеко.

Я повернулся: Коля боролся на полу с охранником, оба они тянули на себя «шмайссер». Я-то уже знал, что Коля — драчун что надо, а вот охраннику этого никто не сказал, и он, похоже, одерживал верх. Не помню, чтобы я вскакивал на ноги или бежал на помощь, но не успел немец высвободить автомат, направить его Коле в грудь и разрядить всю обойму, я уже висел у немца на спине и вонзал в нее нож. Снова и снова.

С мертвеца меня стащила Вика. Весь комбинезон у нее был в крови, и логическое мышление мне отказало — я сразу решил, что ее ранило в живот. По-моему, ничего связного я не сказал, но она покачала головой и успокоила меня:

— Нет, я не ранена. Давай-ка я на твою руку посмотрю.

Просьбы я не понял. Поднял правую, в которой еще сжимал окровавленный нож, но Вика мягко оттолкнула ее, обеими руками взяла меня за другое запястье. И лишь тогда я увидел, что у меня недостает половины указательного пальца. Вика быстро присела у тела второго охранника — парнишки с родинками, который мертво пялился в потолок, потому что у него было рассечено горло, — и отрезала полоску от его брюк. Туго перевязала мне палец, чтобы остановить кровь.