Чтение онлайн

Всю дорогу в машине ржал как мерин.

Вернувшись в айвовый сад, я застал общество в прежнем, хотя и более унылом виде. У меня жизнь прошла, а здесь все по-старому, странно. Неофиты, разинув рты, спали на лавке. Девушки сменили батники на цыганские шали и сонно смотрели на свечи. Молодые люди перебирали струны. На кухне истошно свистел чайник.

Водка, которую я прихватил из курятника, внесла оживление. Аккорды стали мажорными, появилась чистая посуда и закуски. Они, эти волшебные ташкентские люди, как будто очнулись, встряхнулись. Снова заспорили о старых

фильмах Михалкова и Данелии. И какой альбом у Харрисона лучше.

Они вспоминали, кто и чем занимался в прежней жизни.

Кто куда уехал.

Или — куда уедет.

Хотя было ясно, что никуда им не деться из этого сонного пленного пыльного города.

Они ссорились и обижались и все еще ревновали друг друга. Из-за событий, которые случились давным-давно, в позапрошлой жизни. И теперь не имеют никакого значения.

Мирились и чокались разноцветными рюмками, обнимались.

Плакали, танцевали и пели.

И я танцевал и пел тоже.

Мне было хорошо с ними.

Потому что ссорились они несерьезно, в шутку.

А вот мирились по-настоящему.

Ближе к утру, когда небо становится изумрудным, я вышел на веранду. В кармане лежал сверток — непочатая вчерашняя пачка. Я сунул ее за стреху, под крышу.

Думаю, она лежит там и сегодня.

И, надеюсь, никому не пригодилась.

Беглому взгляду Вильнюс кажется виденным, пройденным. Многие города Европы — и Польши в первую очередь — в нем узнаваемы. Просвечивают. Но это ощущение мнимое, первое. Оно пройдет, когда с холма в Ужуписе откроется «фирменное» вильнюсское сочетание: черепичных крыш — и низких облаков, ползущих над ними.

Этот немыслимый контрапункт — Юга и Севера, Средиземноморья и Балтики, — однажды найденный, расставляет все по своим местам. И становится лейтмотивом города. Теперь его ни с чем не спутаешь — поскольку, где бы ты ни шел в этом городе, под ногами у тебя угрюмый балтийский булыжник. И между барочных фасадов сохнет бельишко в чухонских сараях.

Вильнюс вообще производит впечатление обмелевшего, опустевшего города. Кажется, что гигантские заброшенные костелы (отреставрировать которые у Церкви нет средств) велики камерному — по нынешнему духу — месту. Да и посещать эти соборы, скорее всего, будет некому.

Диссонанс объясним, если вспомнить историю Вильнюса, польского Вильно. Бывшего центром огромного региона, европейским Иерусалимом. Городом, пережившим ценой страшных потерь нацизм и коммунистов. И ставшим наконец-то самим собой.

Немного великоватым себе, но все равно — жутко симпатичным местом Европы.

О прошлой славе напоминают широкие плацы. На одном из них, Кафедральном, стоит памятник князю Миндаугасу, прозванный в народе «Ныряющим». Поскольку светлейший действительно имеет опасный наклон фигуры, стоит с протянутыми руками, и только лошадь удерживает его от прыжка в пустое озеро площади.

Композицию слепили в новое время, и она неуловимо смахивает на сцену из мультика. Что мне представляется абсолютно правильным. Поскольку героев древней истории иначе, как через мультфильм, помыслить трудно.

Сразу за памятником торчит холм с остатками Верхнего замка, откуда открывается классическая панорама. За холмом лежит

речка Нярис, и вьется по кустам ее тихушный приток Вильня, над которым просидеть за чашкой можно полжизни.

А потом перейти в Ужупис — и начать новую.

Этот район — Ужупис — из неформальных и самых странных во всем городе. Его внутренний карман, место за подкладкой, что ли. Над ним летит медный ангел на золотом шаре, а рядом у забора церковь и древнее кладбище. Еще недавно тут не было канализации и горячей воды. И район отдали на откуп художникам, хиппи. Студентам. Поэтому самые стильные кафе и живописные помойки — здесь, вдоль речки. Пока их не выкупили и не превратили в район дорогих богемных лофтов — точно.

Гуляя по городу, проваливаешься в художественные пространства. Попадаешь на открытку. Где видел эти облупленные арки? тщательно прорисованный булыжник? ржавые щипцы шпилей на тучном небе? В альбоме репродукций Добужинского, вот где.

Мстислав Валерианович имел литовские корни и отрочество провел в Вильно. Могилу его родственника я нашел на буграх кладбища Rasu. Там же, под серым, как шинель, гранитом, лежит Чюрлёнис.

Два эти разных художника, Чюрлёнис и Добужинский, составляют, на мой вкус, код национального характера. Суть «литовства». Где тоже сошлись не слишком сочетаемые вещи. Детальный, под микроскопом, реализм быта — и заоблачная мечтательность, ее муары. Где порядочный литовец проводит половину своего неспешного времени.

Знаменитая на весь мир литовская фотография тоже «взялась» не откуда-нибудь, а из этого сочетания. Ультрареализма — с туманами фантазий, акварелями их полутонов, теней.

«Хулиганы, шпана?» — спрашиваю литовских приятелей.

«Так нет, мало опасно, — размышляет вслух Донатас, — как стал Евросоюз, наши разбойники уехали в Скандинавию».

«Почему в Скандинавию?»

«Так потому что там двери не запирают».

Ночная жизнь Вильнюса пульсирует у дверей баров, потому что в барах Евросоюза курить запрещается. И молодые люди галдят, толкаются на пороге. Однако стоит повернуть за угол — и наваливается тишина, густая и черная, как чернозем. Непроглядная.

Самое фантасмагорическое ночное место по пятницам — кабак при Доме литераторов. Ближе к двум ночи в особняк набивается публика со следами богемной жизни на лицах. Лучшие писатели-неудачники, шалавы «с интересной судьбой», юные гении — это сюда, здесь. Сценарий вечера всегда одинаков. До полуночи набирает обороты пьянка. Потом начинаются дикие танцы под ретродиско. А завершает вечер необычная кабацкая драка — когда творческая интеллигенция пытается бить друг другу морду.

Под утро снова пьянка, кофе.

Синяки и сопли.

Утром по пустому городу, как во сне, перемещаются кучки туристов. Это католики-поляки, приехавшие поклониться Матке Божьей — Мадонне Остробрамской над Воротами Зари. После чего скромный туристический поток стекает на улицу Пилес, где кафе и янтарные бутики.

В одном из них я купил янтарную каплю с мошкой. Сувенир был недешев, но размышлять о времени, глядя на блоху, прыгавшую по земле 5 миллионов лет назад, — это, надо сказать, дорогого стоит.

Поскольку, глядя на нее, ты физически ощущаешь сладостное бессилие разума перед такой толщей времени — и такой его наглядностью.