Чтение онлайн

Но тыква оказалась пустой.

…Мне тридцать лет, я снова приезжаю в город. На Алайском ждет квартира и фрукты на хозяйском столе. Коньяк и орехи. После ночного полета сплю как убитый. Но — «Маляко! Маляко!» — это кричит под окнами молочница. И я просыпаюсь. Лежа на простынях, я думаю, что «Крик молочницы» — неплохое название для книги.

Снова засыпаю.

Первый день я провожу на алайском базаре. Сидя на каменной приступке, смотрю по сторонам. Жизнь проходит мимо, но если сидеть долго,

видно, что она идет по кругу.

Я брожу среди рисовых пирамид и гранатовых залежей, которые похожи на елочные игрушки. Часами сижу за хлипким столиком, гоняя чай с лепешкой из щербатого чайничка с веревочкой.

Смотрю, как меж рядов бродят акробаты.

Два усатых джигита, они играют на визгливых дудках, стучат в барабаны. С ними гуттаперчевый мальчонка — трех лет, не старше. Он крутит сальто и ходит на руках. Делает колесо, садится на шпагат.

Торговцы довольны, хлопают.

На землю летят фрукты и деньги. Тетки протягивают лепешки.

Я допиваю чай и вижу: день — потерян.

На дворе вечер, пора обратно.

…На следующее утро я еду на Тезиковку.

Это блошиный рынок на окраине города. Товары разложены на клеенках вдоль железнодорожной насыпи. Сами торговцы в халатах закусывают тут же, на рельсах.

Барахло на рынке собрано по принципу «пригодится в хозяйстве».

Вот цепочка, она ржавая, но еще подойдет к унитазу. Черепаховый очешник — закрывается плохо, но можно прихватить резинкой. Которая продается тут же.

Какие-то спирали и нагреватели лежат на газетах. Виниловые пластинки — «Юнона и Авось», «Зеркало души», «Арабески». Отражатели для велосипедов. Среди китайских термосов я вижу знакомую обложку. Это синий (опять синий) томик из собрания Пастернака. Продает его нестарый узбек с тихим лицом. Титульный лист в книге аккуратно вырван. Номер тома на обложке заклеен бумагой цвета корешка.

«Чья работа?» — спрашиваю узбека.

«Сам делал».

Пока расплачиваюсь, в пейзаж медленно вплывает электричка. Торговцы на путях скатываются с насыпи. Их чайники и свертки остаются на шпалах. И мелькают меж гигантских — по сравнению с посудой — колес состава.

Окна в поезде выбиты, двери перекошены, выставлены. Люди по вагонам стоят плечом к плечу — как утопленники в трюме. Они молчат и смотрят, эти люди. И тогда рынок тоже на несколько секунд замирает.

Видно, как под колесами дымится чай, лежит и остывает самса.

Наконец состав трогается и выползает из картины.

Завтрак на шпалах возобновляется.

…Я жил в Ташкенте в разных домах и кварталах. У друзей или их родственников, или — чтобы побыть одному — на съемных квартирах. Однажды в поисках жилья оказался на последнем этаже бетонной коробки. Она стояла на отшибе, где город переходит в клочки и кочки, дальше в ровную каменистую пустошь.

Хозяин привел меня в малогабаритное, загаженное пространство.

Ущемленная прихожая, тесная комната. Мухи. Стены выкрашены синей масляной краской. Вечный шум унитаза, остатки соломки в дверях.

Календарь с японскими девушками за 1984 год.

Я перешел в кухню. По невероятному капризу архитектора во всю стену было устроено круглое окно. Огромный иллюминатор, циферблат — от пола до потолка.

Окно выходило на пустырь. И казалось, что пустырь начинается прямо от раковины. Раковина, кстати, располагалась тут же.

Хозяин вышел, я остался один. Из крана громко капало. Срываясь, густая жирная капля летела на дно. Пересекая зеленое от зноя небо и пустошь, которая желтела внизу как лепешка.

И тогда я понял, что здесь можно провести жизнь. И ничего страшного в этом нет. В квартире на окраине азиатского города, да. На диване с дырками от окурков. На ржавом унитазе, в конце концов.

И с иллюминатором во всю стену.

Этого достаточно, чтобы наполнить жизнь смыслом, осуществить.

И что такая перспектива кажется мне возможной.

Когда-нибудь.

Где-нибудь.

Но — не сейчас.

Не здесь.

В какой-нибудь другой, второй жизни.

Под вторым именем.

Мои приезды в Ташкент проходили «под коньяком». Только его мы всем кагалом и пили.

Коньяка в Узбекистане много, и он разный. Дешевый, дорогой, но всегда с ароматом гранатовой косточки, выпечки. Как и положено коньякам, здешние вытягивают из земли лучшее, главное. И пьются легко именно с местными блюдами. Под шашлык или плов, не важно. Одну непьющую звезду Востока мы напоили, окуная в коньяк дольку дыни.

После чего она распустила волосы и пела.

…Ночи в Ташкенте черные, плотные. Как будто глаза в земле, забиты глиной. И звуки заполняют тебя, как музыканты оркестровую яму. Лежишь на балконе и слушаешь, как укладывается на ночь пыль. Как оседает под собственной тяжестью рис в баулах.

Как тонко звенят бокалы в старом серванте.

В такие ночи лучше сидеть на дворе под айвой. Играть в карты, нарды. Слова или города. Слушать самому или рассказывать, ставить музыку. Целоваться. Однажды я по незнанию решил в такую ночь сходить за коньяком. За десять минут меня дважды покусала за ляжку собака, а на пути обратно я упал в арык.

Коньяк, правда, не разбился. Но белые штаны пришлось выбросить.

Меня отмывали во дворе из шланга, который отцепили от автомата с газировкой. Такие автоматы есть в каждом уважающем себя дворе Ташкента. Обычно воду отпускает старый аксакал или полосатая тетка из ближайшего подъезда.

Пить такую воду не рекомендуется.

Меня поливали водой. Говорили: кто не падал в Ташкенте в арык, тот в городе не был. Говорили: в этом районе бешеных собак вывели к двадцать шестому съезду. Говорили: надо брать водку, это ближе и под арбуз лучше.