Чтение онлайн

Гостиница, куда я въехал, оказалась выгороженным посреди города оазисом — что опять же не гарантировало звукоизоляции. Сейчас, например, утро, и когда я пишу эти заметки, слышу, как: 1) тарахтит невидимый, но хорошо слышимый трактор; 2) стучит по жести молоток или несколько; 3) перекликаются голоса; 4) шуршит по бетону веник; 5) зудит чья-то холодильная камера; б) дребезжит мой кондиционер; 7) играет Ламбада; 8) кричит, как заводная, птица; 9) журчит вода и 10) лает собака.

Я выхожу на улицу, беру в прокате велосипед. И все тут же становится на свои места. Ни прогулка, ни поездка на машине

в таких городах не способны дать эффекта совпадения. Для пешехода такие города чересчур детальны. Навязчивы подробностями. А из окна машины, наоборот, все слишком смазано. Только велосипед сообщает истинный масштаб, рифмует тебя — с ним. Дает относительную свободу, которая состоит для меня в ощущении: ты стал другим. Перестал быть собой, стал невидимым — для себя. Превратился.

При виде Ангкора сомнений не остается: такое могли соорудить только абсолютные маньяки. Это не храм, это жилище бога. Его пятизвездочный дворец, капище и усыпальница одновременно.

Территория древнего города огромна и сопоставима с Москвой в пределах Садового. Смещение смыслов начинается при въезде. Панораму открывают элегические пруды в духе подмосковных, но вместо усадьбы над пальмами торчит элеватор, цементный завод, ракетная установка, не знаю. При входе на территорию видно, что храмовый комплекс Ангкор-Ват начертан строго по линейке и напоминает геометрию Версаля или Петергофа, которые тысячу лет пролежали на дне моря, покрылись каменными моллюсками.

И уже в таком виде всплыли.

…Камбоджа — страна равнинная, плоская. Заливаемая в сезон дождей реками. Любая возвышенность — холм, кочка — имеет здесь стратегическое, сакральное значение. Слово «пном», которое есть во многих топонимах, буквально и означает «холм», «горка». Место, где можно поставить храм и жить в пещере, где тишина и прохладно. Ангкор и есть рукотворная, каменная гора-пещера. Абсолютно буддийское сочетание, если вдуматься — несмотря на то что построен храм для богов Индии, их анклава. В нем ноль архитектуры — в том смысле, что пустота не преобразуется с помощью физики в пространство, а внешнее остается внешним и ничего не говорит о содержании. Ноль, потому что Ангкор — это искусственный камень, превращенный в скульптуру. Внутри которой прорезаны залы и галереи, ходы и выходы. И в этом смысле Ангкор удивительно антропоморфен, подражает человеку. Чья внешность тоже ведь ничего не говорит о том, что у него под эпидермой.

…Туристов на Ангкор-Вате сотни, тысячи. Пустырь с футбольное поле забит машинами, такси и моторикшами. Каждую минуту подваливает, пыля, новый автобус. Из него высыпают группы китайцев, японцев, корейцев. И тащатся через «версальские» поля, изрезанные руслами каналов, тысячу лет как выжженных в прах, в охру.

По счастью, в Байоне, буддийском храме чуть дальше, дело обстоит гораздо лучше. Комплекс полуразрушен, и чтобы осмотреть его, требуется сноровка. Ее, слава Богу, нет у большинства туристов. Так что к вечеру я остаюсь в термитнике Байона один — если не считать трех старух, пришедших помолиться Будде в нижнем «приделе» храма. Хотя никаких приделов в этом храме, конечно, нет.

Увечных в Сием Репе немного, из калек в основном слепые, и это отдельная тема. В руке у такого зажата длинная бамбуковая палка, через плечо на лямке

висит коробка для подаяний. На груди маленький магнитофон. Я нарочно прошел несколько кварталов следом, и все это время «гомер» монотонно, без перерыва, пел. Рассказывал под музыку длинную историю. Это к вопросу о слепых сказителях. О традиции, которая в Камбодже, кажется, действует. Я же, глядя на слепого, вспомнил Москву, смешной случай прошлой весной. Когда в троллейбус на Ленинском влез мужик с белой тросточкой и стал охаживать всех по коленкам. Пассажиры, само собой, пересели в хвост, а слепой устроился на передней площадке один.

И — коротким незаметным движением ладони — протер запотевшие стекла.

Дорога до озера лежит через пригородные деревни. Дома побогаче стоят на бетонных сваях, под красным тесом. Победнее — на кривых тонких жердях. По обочинам в красной пыли играют дети. Машины вынуждены сигналить, чтобы те не выскочили на дорогу. Чем ближе к воде, тем сильнее запах тухлой рыбы. Когда мы выруливаем на канал, я вижу берега, которые утыканы — как бы это сказать? — не будками, конечно, но хижинами размером с коробку от холодильника. Внутри набросаны тряпки, видно, что спят люди. Или смотрят телевизор, который занимает в конуре «полкомнаты». Это рыбацкая деревня, народ живет в будках полгода. Когда наступает сезон дождей, побережье уходит под воду, и они переселяются на склоны холма, в свои «стационары».

Сам холм торчит огромной кочкой посреди плоской — до горизонта — и сочно-зеленой рисовой равнины. Абсолютно немотивированное вздутие поверхности напоминает о божественности камбоджийских холмов, да.

На обратном пути надо будет на него обязательно влезть, так я думаю.

Выход на озеро в лодке стоит 25 долларов. Мотор заводится с пятого раза и стучит, как компрессор. Некоторое время мы идем по каналу в эскорте шлюпок. Это плавучие киоски, и мелкая пацанва предлагает с бортов фрукты и воду.

На большой воде капитан сбрасывает обороты. Мы медленно входим в улицы «плавучей деревни». Те же нищенские хибары, только на ржавых понтонах. Десятки, сотни — разных конфигураций. Ковчежцы, только вместо мачты телеантенна. Но странное дело, что-то из дальней детской памяти, забытое и щемящее, поднимается во мне, когда я смотрю на эти поплавки. На эти щелястые скорлупки, которые беспомощно качаются от ветра. Кто из нас не спускал плот, пусть самый худой, дырявый? не воображал себя Гекльберри Финном? и не мечтал пожить в дощатом домике, который плывет по бесконечному речному лету — и ты вместе с ним? Возможно, все наши перемещения по глухим странам имеют один корень. Один бессознательный мотив — вспомнить, что мерещилось в другой жизни, в детстве. Увидеть нарисованное в воображении — тогда, давным-давно. И мы едем — чтобы собрать наконец этот паззл. Дорисовать картину.

На озере свежий ветер, много воды и неба, и это уже — подарок. Чистые, равномерно окрашенные поверхности, как и тишина, здесь в дефиците. Оказавшись на воде, ты это понимаешь. Глаз, засоренный избытком деталей в пейзаже, отдыхает. Всасывает горизонт, чистое пространство. Напитывает изголодавшийся по монохрому мозг — цветом. Его избытком.

Еще один «подарок» ждет на холме. Здесь монастырь, и впервые за неделю я нахожу тишину. Ничего, кроме шелеста листьев, ее не нарушает. Все звуки внизу, далеко. И только тишину дополняют, оторачивают.