Чтение онлайн

– Всю не лей, хватит. Хомун, теперь разводи огонь, – повелел кузнечный староста. – Былята, Звана – в склянке со змеевиком, говорите, вода была?

– Да, – ответил жрец.

– Лисенька, принеси кадушку из холодных сеней, – обратился Святогор к отроковице.

– На ней с ночи лед намерз, – сообщила та.

– Затем и прошу. Соображение имею – печь кипятит, может, трубка холодит? Пока брага греется, Звана свет Починковна, про что ты там, пока Тихомысл Чурилович нас не одарил дивным вонием? Не про Фьольнировых ли присных?

– Кеттиль

и Омунд их звали. Дроттары. Сперва посланы Фьольниром на юг, в червленую державу, прельстивыми словами про Одина тамошних потатчиков мутить. Домутились до бунта, потом пропали. Через полгода в Бирке объявились, лошадей купили, на север подались, в квены, и как канули. Потом в Бирку письмо пришло. Не на бересте писалом писано, не по бумаге пером ведено, а на лошадиной шкуре горячим железом выжжено: «Йормунреку конунгу.»

Звана многозначительно замолчала. В тишине, послышалось шипение из диковины посередине палаты, в маленькую печечку внизу которой Хомун усердно подкладывал щепки.

– Не томи, вестница! Что в письме? – не выдержал Лют.

Внимательно слушая Звану, Лисеня наполняла стеклянное вместилище водой с кусочками льда из маленькой кадушки.

– Мол, пришли, конунг, в Квенмарк еще проповедников, да тоже на кобылах. Эти два, и лошади их, уж очень нам понравились, только не всем даже на попроб достало. И подписано – Рифвадер, Дункер, Бойден, и Большой Кривой.

– На попроб? – переспросила Птаха.

– Нешто их квены съели? – удивился Былята.

– Квены? Сноргов – навряд, – возразил Лют. – Лошадей, тех запросто. Только имена вестница назвала, ну ни в варенье, ни в ополченье не квенские.

– И то, воевода, – улыбка Званы была исполнена тихого смирения, разве что самую чуточку тронутого злорадством. – Лешачиные имена. Рифвадер, по сказам, всем лешим голова.

– Вот куда Борко-то надо определить, по имени его, – решил Святогор. – В борах наших заповедных лешие, чаятельно, тоже до свежей святошинки охочи… Лю-ю-ют свет Волкович, нам-то сбереги малость?

Воевода, хмыкнув, разлил еще остававшийся в кувшине мед по чарам. За исключением двух учеников, все собрались вокруг стола.

– Не ставленый, – разочарованно изрек Былята.

– За пять копеек ставленого меда захотел? – староста усмехнулся.

– Весь ставленый да хмельной Йормунрекова ватага свезла, – напомнила Звана. – А новому лет пятнадцать выдерживаться, если не дольше.

– И вареный неплох, – добавил Лют, смачно облизнувшись. – Вторая чара лучше пьется.

– Тебе, воевода, пьется, а нам дно достается, – укорил жрец.

– Первая колом, вторая соколом, а остальные мелкими пташками, – согласилась Звана, с чем-то подозрительно напоминавшим ехидство в голосе.

– Учитель, в склянку капает что-то! – сообщил Хомун.

Святогор поставил недопитую чару обратно на стол, обтер бороду, и, скрипнув искусственной ногой, вернулся к диковине. Уровень жидкости в стеклянном пузырьке под змеевиком медленно прибывал. Когда ее набралось примерно на палец,

староста подставил под трубку другой пузырек и пустил первую посудину по рукам. Содержимое, как и писал Плагго, имела резкий запах.

– Есть и у меня догадка, – Ушкуй, помогая себе полотенцем, чтоб не обжечься, снял со светильника, горевшего на столе с кувшином, слюдяное навершие.

Землепроходец плеснул из склянки на пламя. Его языки всполыхнули чуть не до потолка, маленькая лужица, пролившаяся на столешницу, занялась колдовского вида бледным огнем. Все, кроме старосты и воеводы, отшатнулись.

– Из браги сделано, стало быть… – Лют дунул на лужицу, погасив синеватое свечение, макнул в жидкость палец, лизнул, и выпучил глаза.

– Потом старик посмотрел на меня и сказал так:

«Он кликнул клич: «Мои народы! Вы все рабы, я – господин, И пусть отсель из рода в роды Над нами будет бог один [171] .»

Я спросил его: «Это ты про Йормунрека?» Он на меня снова посмотрел, наклонил голову, как филин, и всё, сон кончился. Я только успел слова записать.

Горм показал оберег Йоккара.

– Так что был за корабль, на котором вы плыли?

– Не то из серебристого дерева, не то из странного металла. Форштевень изогнут наподобие лебединой шеи, а вместо и мачты, и паруса – огромная лопасть, как передний плавник горбатого кита.

– Ты побывал на корабле запада! – Тира с удивлением взглянула на Горма.

– Да нет, корабли запада, они поменьше наших и до недавнего времени делались на каркасе из дерева, обтянутом шкурами. Спроси вон у Саппивока.

– Не того запада, а запада мистического, – дева премило примешала этлавагрское слово к танским. – Из земли, что вы зовете Ут-Рёст.

Горм задумался. По сказкам, суда с пропавшего острова представлялись ему похожими на кнорры, только с бортами повыше, с обшивкой из серых деревянных чешуек, как крыша чертога Свентаны в Альдейгье, и с птичьей резьбой вместо звериной. С другой стороны, корабль из сна…

– Кром… Твоя правда.

Тира, лежавшая спиной кверху на тигровой шкуре (зверь в полоску, оказалось, и впрямь существовал), попыталась устроиться поудобнее, ее лицо на миг исказилось болью. Выражение Горма, надо полагать, слишком очевидно отразило его сочувствие, потому что анасса заметила:

– Ярл, тебе не стоит взваливать всю тяжесть земного круга и его несправедливостей на свои плечи. Наша теология, учение о богах, утверждает, что несправедливость – побочное последствие данной нам свыше свободы воли.