Чтение онлайн

Кремонов(с восторгом). Чай? Это прекрасно!.. Что, Ларивон... не осталось ли у нас... ананасного рома?

Слуга. Последние капли выпили на станции за Чистополем.

Кремонов. Куда б хорошо!.. что делать? нет, так нет! (Хочет выйти, навстречу ему Шаф, который останавливается в дверях; при виде этого нового лица, в каком-то ужасе останавливается и Кремонов.)

Те же и Шаф.

Шаф.

Этот испуг для меня недобрый знак.

Кремонов. Каспар Иваныч?.. Ты ли это?.. Какими судьбами? (Обнимает его.)

Шаф. Уж, конечно, я, Каспар Шаф, бывший гувернер в вашем доме, я — собственной персоной. А это мой бывший ученик, мой милый Аполлон? (Обнимаются.) Какой стал молодец!

Аполлон Павлович. Хоть прямо в гвардию горбатых!

Шаф. Помнишь ли, как я дирал тебя за уши?

Аполлон Павлович. И за незнание урока потчивал мою собственную персону сладкими грушами (показывает руками, как он бил его линейкой). Как забыть эти нежности!..

Кремонов. Садись-ка, дорогой гость, и побеседуем: мы старые друзья! Извини, холодненько здесь... Мерзавцы худо топят... (Садится на диван.) Ну, расскажи, мой добрый Каспар Иваныч, зачем с берегов Рейна... в нашу глушь?

Шаф. Вы это должны хорошо знать, Павел Иванович.

Кремонов. Я?.. ей-богу, не знаю... (слуге). Скажи Вере, что буду сейчас с Каспаром Иванычем.

Шаф. Позвольте, я вам расскажу всю историю с того времени, как оставил дом ваш. Извините, я немец и люблю пунктуальность. Вы знаете, что я прожил десять лет в вашем доме, милостивый господин, сначала дядькою, потом гувернером и учителем.

Аполлон Павлович. Пунктуальность требует пояснить в формуляре вашем: был сперва словолитчиком.

Шаф. Да, в знаменитой майнцской типографии, основанной самим Гутенбергом... горжусь этим, государь мой.

Аполлон Павлович. Прибавьте: потом бумажным фабрикантом.

Шаф. Что ж, и это не делает мне стыда. В ваши лета, государь мой, я не ел даром хлеба.

Аполлон Павлович. Вы были не урод!..

Шаф. Итак; послуживши гувернером и учителем, я накопил честными трудами, великою экономией...

Аполлон Павлович. Помню, как вы прятали в сундук кусочки сахару, которые вам отпускали к чаю и кофею, и пили чай и кофей без сахару, а после экономию продавали в трактиры.

Кремонов. Не слушай этой злой обезьяны.

Шаф. О! экономия великое дело: с нею наживают миллионы, а я накопил десяток тысяч. И за то благословлял моего Господа. Вы не забыли, конечно, милостивый господин, что эту важную сумму, все мое богатство, цель и награду всех моих трудов, отдал я вам на сохранение... кто бы не поверил вам? я жил так долго в вашем доме, вы были очень богаты... я был обязан вам признательностью за хорошее со мною обращение.

Кремонов. Не забыл.

Шаф. Помните, когда я поехал из России, вы дали мне слово прислать всю капитальную сумму в следующий год.

Кремонов. Да, кажется... так.

Шаф. Не кажется, а точно так. Я честный немец и не солгу ни

за миллионы. Приехав в свое отечество, я женился... Тогда на денежки, которые с собой привез, и на те, которые мне должно было от вас получить, купил я себе домик и виноградник на берегу Рейна. Проходит год, Гретхен дарит меня дочкой — вы присылаете мне, вместо капитальной суммы, проценты. Убеждаю моего кредитора подождать — ждет... Проходит еще год — от Гретхен сынок, от вас ни капитала, ни процентов... Кредитор мой тормошит меня — продаю клочок виноградника, отрываю кусок от собственного тела, обрезываю свои расходы, и на время спокоен. Еще год — от Гретхен еще сынок, от вас ни слуху ни духу, как говорят русские. Пишу, пишу, нет ответа. Кредитор мой грозит мне тюрьмою, дети, жена, старушка-мать просят хлеба и одежды... Продаю свой дом, свой виноградник. Можете вообразить, как я расставался с ними... каждый угол в доме, каждую лозу оплакали... Нищета, голод детей, изнурение жены, горесть матери, тюрьма — вот что меня ожидало затем. Понимаете ли, государь мой, страдания женщины, которую нежно любишь, матери, кормившей вас. своею грудью, стоны маленьких детей, умирающих от холоду и голоду? Понимаете ли, сударь, стыд тюрьмы?.. О, я не выдержал даже мысли о такой будущности и решился оставить отечество и идти пешком в Россию, к вам, Павел Иваныч. Я не один перед вами — с женою, с тремя детьми, со старушкою-матерью.

Кремонов. Чувствую все ваше горе... но зачем это?.. Я бы и сам... Да разве не получали... моей последней посылки?.. месяцев пять тому назад?

Шаф. Я сказал уж вам, не получал.

Кремонов. Однако ж посланы чрез банкира петербургского... Ох! как, бишь, его имя!

Аполлон Павлович (в сторону). Банкир Нот — знаменитый!.. и такой услужливый!.. особенно к тем, кто к нему напрашивается...

Шаф. Позвольте сказать с должным уважением к вашему лицу и сану: неправда, милостивый господин, неправда грех великий: я везде справлялся...

Кремонов. Может быть, плут управитель обманул меня.

Шаф. Хочу верить для чести вашей, только я денег не получал. Позвольте же далее... простившись с семейством, будто шел на смерть, я отправился в путь... В Вене у меня не было уж крейцера в кармане... хоть броситься в Дунай!.. Я об этом уж помышлял... На счастье мое прискакал к императору австрийскому русский курьер с депешами из армии. Являюсь к нему... рассказываю свои обстоятельства... он дает мне кошелек с золотом, разумеется, в долг; мое честное слово ему заложено... этот курьер, кто бы вы думали?.. адъютант великого Суворова, этот адъютант — господин Александр Андреевич!..

Кремонов(с величайшим смущением). Уж не...

Аполлон Павлович. Конечно, наш рыцарь Радугин. Потешно!

Шаф. Так и есть... Радугин, благороднейший из смертных. Имя его записано здесь, в сердце моем; дети мои затвердят его в молитвах своих. Отдавая мне деньги, он взял с меня слово не разглашать о делах моих с вами, и ручался мне, что вы заплатите непременно долг свой.

Кремонов (в сторону). Боже мой! ему все известно... какой позор!.. Бедная Вера, я твой палач. (Вслух.) Уж, конечно, заплачу, мой добрый, мой милый Каспар Иваныч... честное слово... Я имею виды... будьте снисходительны только недели на две, на три... Где ж вы остановились теперь?