Горбатые мили
Шрифт:
Недлинно раздумывая, Зубакин согласился, что по-другому невозможно, и потому не вспылил.
— Я открою вечер? — вроде бы мог получить отказ.
— Нет! — сказал Назар. (А получилось: «К чему вам лишний труд?») — У нас во всем не так, без доклада обойдемся. Вы скажете, что прошедший год был, спасибо ему, работящим и так далее. Я разверну план на новый год: сколько надо выловить и заморозить, а также сварить муки, отжать рыбьего жиру. Да, — прервался он, — уже двадцать три пятьдесят пять! Промедление в нашем
Белую сорочку, галстук — все приготовил Зубакин заранее. Оделся. Сошел с внутреннего трапа, толкнул дверь кают-компании. Увидел: в ней нет света.
— Как? Здесь ни души?
Он отступил назад и огляделся, как когда-то Назар в ходовой рубке, когда выбирал, кому представиться. Так же растерянно, выжидающе.
По-хозяйски независимый Назар посмотрел ему в лицо, поднял руку, как указатель. Сказал:
— Все уже там. Сидят. Вы проходите! — Затем не очень печально рассмеялся, считая, что отклонение от традиции (кому где праздновать), конечно, есть. Однако — какое оно? Мизерное. Не стоит расстраиваться. Забылся совсем, поторопил своего капитана — полуобнял его.
«Чего замешкался? Ты ведомый, иди», — как на табло прочитал Зубакин и протестующе прижал свой локоть к туловищу, сказал колюче:
— Не к чему меня придерживать!
Низкого роста, со свисающим носом — такой невидный! — он, когда хотел, умел напустить на себя все то, что отличает выходца из именитого рода, также не допускал, чтобы кто-нибудь лез к нему с нежностью.
В столовой, где питаются только рядовые, все затихли, как перед выходом в океан, за акваторию порта приписки, Находки.
— Во здравие! — Зубакин поднял стакан перед общим застольем. — Год уходящий вышел у нас вполне, так сказать, потому что славно потрудились. Никому не забыть это ни в море, ни на берегу. — Начал, как стиснутый чем-то, зажатый, торопливо перечислять цифры, готовый, когда понадобится, тотчас же умолкнуть.
По трансляции пропикало: ноль часов ноль минут, или средина ночи, черная макушка. Все захотели узнать, сколько же в нашей столице Москве? Во всех отсеках «Тафуина» прозвучал заключительный раскатистый аккорд государственного гимна.
Первый помощник поздравил с вступлением в Новый год и потом следил, как бы ему не впасть в длинноты.
Закусить имелось чем. Насытясь, Венка зажег полупервобытную свечу — продернутую внутри жирной рыбы суровую нитку. Капитан покосился на нее и, подражая кому-то, отбросил на тарелку с остатками отварной угольной рыбы недоеденную корочку.
Это оценил как надо Зельцеров. Поднялся, забыв, что не переоделся, залетел в спортивном трико. Быстро, вертопрахом подскочил к Ершилову с поздравлением, потом налег на Игнатича, обжал его, наклонил.
Не представляя, как обойтись без салфетки, Зубакин подвигал сжатыми пальцами. Сразу вперил взгляд своему
— Антракт! — оглушил всех Бавин. — Кого назначили отвечать за монтаж сборного помоста? Тебя? — взялся за боцмана.
Назар за свой тост не пил, через Кузьму Никодимыча передал стакан Зубакину, иначе ж ему пришлось бы появиться в лазарете у Сереги с пустыми руками.
— Начинаем первое отделение! — громогласно, шаржируя эстрадных кривляк, объявил Бавин. — Песня из передачи «Тихий океан». А ну-ка, Нонна, докажи, что такое измена в любви. Нынче она вроде бы не столь горька, никто рук не заламывает.
Этот зарифмованный вздор, преподнесенный под аккомпанемент Бичневой гитары, вызвал недоверчивые улыбки. Варламову Спиридону взгрустилось по своей жене, рулевому с бородой викинга по своей — двум «своякам». Незаметно для себя Плюхин погрузился в раздумья, отодвинулся к переборке.
Ксения Васильевна так нуждалась, чтобы к ней подошел Назар. Что он, не мог возле нее хотя бы задержаться? Успел бы к Сереге! Без особого удовольствия распробовала то, что еще раскачивалось в ее бокале, и пожелала всем — не вслух — стойкости.
Лето каким-то образом уловил, что оказался в поле зрения Игнатича, забеспокоился. На плашкоуте, тершемся об «Тафуин» у мыса Астафьева, он, прощаясь, сердился, отмахивался от уговоров жены бросить все: плаванья, Находку, уехать куда-нибудь подальше, и разумеется безотлагательно. Предчувствовала, должно быть, их разрыв.
Почему тогда Лето не встревожился?.. Считал: без семьи тоже можно? Сморщился, заставил себя слушать, как поет Нонна. Походило, что она отдалялась от всех, все равно что сдуру загубленная парусная поэзия.
«В моем положении что особенного? — заговорил с собой Лето, чтобы приободриться. — Если подаст Зина на развод, то разве стану одиноким? Только снова свободным!»
За старшей официанткой степенно вышел на всеобщее обозрение не очень загримированный Варламов Спиридон, пожаловался на свою долю, как сказочный старик у синего моря. Тотчас же из-за растянутой траловой дели выскочила мойщица посуды, ни дать ни взять золотая рыбка. Наобещала всем современного добра с три короба. Никанов заслужил аплодисменты за пародии.
Словно само собой образовался круг, в него или влетел откуда-то, или впрыгнул рулевой, какой-то упрощенный, что ли. Он представлял, что удивит всех. Пустился в пляс, размахивая бумажным пакетом. Бавин погнался за ним, изловчился, прочитал чернильную надпись:
— «На память!.. Борода тысяча девятьсот такого-то года!..» — оглядел всех, хлопнул себя по бедрам. — Отмочил, называется. Правда?
— Побрился?.. Всерьез?.. — испугался тралмейстер. Сразу посмотрел — кто захохотал.
— Лихо мне!