Голаны
Шрифт:
– Куда ты, тварюга, все это пихаешь?
– укорил Плешивый.
Черт оторопел, бросил вилку и ушел, а Плешивому показалось, что за стеклами очков он видел слезы.
Буду называть старика по имени, - решил Плешивый и тихонько позвал:
– Шмулька.
– А?!
– Выползай. Рафидим скоро.
– На хуй мне нужен твой Рафидим?!
– Пиво поставлю в "Шекеме" от пуза.
– Ладно, - согласился старик и крепко осмердил кабину.
Плешивый опустил стекло левой дверцы и плюнул вниз на асфальт.
"Шмуэлем ведь мать когда-то
– Именем пророка!" - И чувствовал, что его собственный тахометр переваливает запретные 2100.
И как костыль хромому пришло во спасение: вся колода из бубновых шестерок. Недосып и "миражи", и простота бесприюта. И ушли навсегда те, кто ждали, и пустые перекрестки открещивались виновато, и от Хабаровска до Синая, все на подъем, колесишь по Старой Смоленской. Затяжной прыжок из пизды в могилу...
Катились по отлогому спуску из Тассы в Рафидим. Выползал из берлоги-спальни старик Шмуэль, ушибаясь о рычаги и рукоятки. Полный кавалер шоферской славы. Он честно заслужил свой геморрой, ишиас и очки с двояковыгнутыми стеклами. Протезы зубов Шмуэль приобрел по десятипроцентной скидке, положенной вольнонаемным в армии.
– Где мы?
– спросил Шмуэль, устроившись в правом кресле.
– В Синае.
– Русский, - сказал старик строго.
– Шутить будешь со своими друзьями-пьянчугами. Говори, зараза, скоро ли Рафидим?
– Отсюда до первой бутылки пива минут сорок, - ответил Плешивый и нагло уперся в мутные спросонья глаза старика.
– Потуши дальний свет, собака!
– Полез старик на рога.
– Ты вперед не наездил столько, сколько я на задней скорости.
– Почему ты ехал назад? Козел старый. Сознавайся! Отступал?!
– Дурак!
– сказал Шмуэль.
– Большой русский дурак. Иван.
Так докатились по отлогому спуску из Тассы в Рафидим. Стратегический центр всех родов войск ЦАХАЛа, кроме военно-морских - "Шекем" Рафидима. Толпы военнослужащих осаждают его с утра, будто только этим и заняты в Синае. Столы завалены порожними бутылками, мятыми салфетками, огрызками бисквитов и жестянками из-под соков.
"Рай земной, трижды господа мать!
– подумал Плешивый.
– Погост безалкоголья". Шуганув пару "салаг", досасывающих "кока-колу", Плешивый опрастал место за столом и усадил Шмуэля.
– Держи, старик, место зубами. Я мигом.
Плешивый возвращался, прижимая к груди пластиковый "сидор" с пивными бутылками. И водочка в нем была. Мерзлая. Сладкий холодок прожигал хлопчатобумажную ткань полевой формы.
"Святым старцем наградил Господь накануне субботы. Оделил, как триппером. Но и на том спасибо, что не одному хлебать".
Кровь шибанула в голову Плешивого, когда он увидел седого Шмуэля там, за столом, где он его оставил пару минут назад, всего пару минут... И вот сидит старик, и под носом его гора пустых бутылок, и конечно же вот эти "чистюли" сволокли мусор, обидев старика.
И, казалось бы, уже забытое, но нет, слава Б-гу, не забытое, быстро всплыло на уровень, и руки вспомнили, для чего кулаки, и
– Встань, лох, и убери грязь со стола, - сказал Плешивый резервисту-пехотинцу, что покрупнее.
Самому приличному, что сидел за столом.
Резервист перестал жевать.
И еще четко видел Плешивый, что автомат пехотинца на столе, и обойма пристегнута к патроннику, и перед ним совсем не "лох", далеко не "лох", и в этом он тоже не заблуждался, но Плешивый знал: сломает, иначе не было звериного прошлого.
– Не горячись, парень, - сказал пехотинец.
– Спроси старика. Он сам собрал пустые бутылки на сдачу. Со всех столов. Из-под ног у солдат. Новобранцы соблюдают себя, только вы, шоферюги, шакалите, и для вас ничто не позор.
– Шмуль, - тихо позвал Плешивый.
Солдаты от соседних столов смотрели на Плешивого и резервиста-пехотинца.
– Шмуль, - позвал Плешивый.
– Не сиди.
Потом, наклонившись к самому уху старика:
– Не сиди, Шмуэль. Как-то же надо выплывать из помоев.
Старик покорно пошел к выходу. Бухтел, горюя за оставленное добро.
Плешивый предупредил:
– Обернешься, убью!
Водители шли к трейлеру напрямик, след в след. Черт впереди, Плешивый сзади. Пластиковый сидор на руке Плешивого, забытый и никчемный, плавился на солнце. Черт загребал ботинками песок, и Плешивый видел, как быстро буреет на солнце рубаха Шмуэля. От пота. Они шли, не отбрасывая теней. Солнце Синая в полдень сжигает тень.
ПАРИ
На Песах гуляли свадьбу Моти Бреслера. В тель-авивском Доме солдата. В банкетном зале. Водители в полном составе батальона и начальство по приглашению.
Одураченные штатскими тряпками, бродили шоферюги по залу, отыскивая в коверкоте пиджаков напарников по экипажу.
Незнакомые красивые и очень красиво одетые женщины. Чистые, причесанные дети. Фотовспышки магния. Трезвая скованность улыбок. Разговоры: "как дела", когда на столах плотный частокол бутылок - бардак!
Порядок навел оркестр. Чисто и загадочно, будто из глубины веков, шепнула певунья: "Од авину хай... " ("Еще жив праотец"), ущипнула сладко под сердцем: "Ам Исраэль хай!... " (Жив народ Израиля). И вдруг хлынула, разлилась в звоне тарелок ударных песней о Народе избранном и о царе Давиде. Мастерицей была певунья. Завела нас с полоборота. И мы потопали чередой поздравлять молодоженов.
Ритуальное покрывало с кистями крученого шелка по углам на четырех столбах растянуто. Под покрывалом кресло в букетах цветов. В кресле в подвенечном пуху и кружевах - невеста. Девочка-репатриантка из Снежной страны. Модель еврейской мамы в перспективе, а пока голые шасси по имени Ципора. Загадка в желтых косичках, где ходовая часть, подвеска и трансмиссия еще не оборудованы природой. Рядом наш Моти. В синей тройке, перечеркнутый у горла бордовой бабочкой, подпирал покрывало хупы кавалергардной статью. Так в ожидании смены сигнала светофора стоят на перекрестке тяжелый седельный тягач МЕК и легковая "Лада". Очень редко, но бывает и так...