Гниль
Шрифт:
Галина Петровна всю ночь чувствовала себя плохо, а утром едва сумела встать с постели и приготовить завтрак. Кости ломило. Всё её тело чесалось, точно искусали муравьи, к тому же женщина постоянно чихала.
Слизь из носа на бумажных салфетках, куда она высморкалась, выглядела странной: серой с вкраплениями не то крови, не то пыльной черноты. Это её встревожило.
Возможно, предположила Галина Петровна у неё просто разыгралась аллергия. Но, до первой цветочной пыльцы оставалась ещё пара месяцев, а на картофель и обычную пыль у неё аллергии сродни не
Правильно было бы, ей первым делом поехать в поликлинику, но слабость сковала всё тело женщины, глаза закрывались и крепкий кофе, которым была запита таблетка спазмалгола ни капельки не помогла.
К тому же из-за вчерашнего инцидента с картошкой внутри поварихи накипело: следовало сделать выговор завхозу. Тягать тяжёлые вёдра из подвала с её полнотой и варикозом, не шибко-то приятное дело.
Галина Петровна зябко повела плечами и накинула поверх белого халата меховую жилетку. Затем, дожидаясь прихода сменщицы, начала дочищать принесённую вчера картошку.
Люда старательно мыла посуду и расставляла её в сушилку. Спина пожилой женщины ныла от нагрузки. Лицо раскраснелось — и её заложенный с выходных нос от горячей воды снова мог распознавать запахи.
Женщина принюхалась, вдыхая запахи кухонного жира, и моющего средства. Шумно гудела, работая, как вол картофелечистка. Находясь возле ванны Люда, видела только спину Галины Петровны сидящую в холодном цеху и дочищающую картофельные клубни.
Запершило в носу. Она чихнула и высморкалась в полотенце всунутое в карман клеёнчатого передника. Снова принюхалась и удивилась сильному запаху не то гнили, не то плесени стоящему на кухне. Неужели так отвратительно пахнет пропускаемая в картофелечистке картошка? Ей хотелось спросить об этом у Петровны, но кричать Люде, не было смысла: из-за шума машины повариха её всё равно не услышала.
Вскоре посудомойка справилась с работой, насухо вытерла руки — и наконец, то решила спокойно позавтракать.
Сразу после урока труда, где толстый и постоянно потный трудовик, всё время носивший один и тот же тёмно-коричневый костюм, и то и дело вытиравший свой высокий лоб смятым носовым платком, принял работы немногочисленных пришедших. Это были скворечники, которые подростки: кто со страданием, кто без готовили к весне для птиц.
Трудовик крякнул, хмыкнул, осмотрел худо-бедно, но с любовью сделанное творение Воробьёва и поставил таки ему зачет.
Мальчишка облегчённо вздохнул. Сегодня для него кроме математики, да биологии, что вела одна и та же преподавательница с жестким бесстрастным лицом типичной коммунистки, и мгновенно пролетевшего урока труда, ничего не было.
Когда закончились занятия Пашка отправился в библиотеку, единственное место в трудколонии где ему было спокойно и уютно.
Мальчишка вздохнул, потому что захотел, есть, а до обеда, согласно расписанию проходящему в два часа после полудня, ещё оставалось около часа. Поэтому, на это время Воробьёву лучше всего было затеряться в книжках, представить, что он в свои тринадцать с половиной лет находится где-угодно, но только не в трудколонии, в этом жестком и наводящем тоску месте в окружении высоких бетонных стен.
Маленький
Для сегодняшнего вечера Воробьёв приберёг графа Монте Кристо, который он вслух почитает себе и одногодке Генке, пока все остальные будут смотреть телевизор.
Телевизор с видеомагнитофоном располагался в игровой комнате и вечерами туда ему с Генкой, и ещё кое-кому из малолетней ребятни из-за шестнадцатилетнего Быка и его шайки лоботрясов прохода не предоставлялось.
Пашка выбрал с полки антологию фантастики и уселся на пришибленное стоящее подле батареи кресло. Тощая и старая библиотекарша с узлом сальных волос скрученных на затылке и огромными сидящими на носу очками, глянула на него и снова, как ни в чём не бывало, стала заниматься своими делами: с шуршанием раскладывала в папки какие-то бумаги, да маленькими глоточками попивала чёрный крепкий чай из простого столовского стакана.
Галина Петровна дождалась сменщицу и была свободна, но её голова всё равно невыносимо раскалывалась, как будто женщина и не принимала таблетку. Кости во всём теле ломило, а на руках поварихи от расчёсов уже красовались царапины.
Галина Петровна недоумевала, где она могла так простыть, да то и дело раздумывала, сможет ли самостоятельно доехать до поликлиники, или лучше всё-таки зайти к медсестре, померить температуру и выслушать рекомендации опытной женщины.
Повариха уселась на стул и держа сумку в руках, наблюдала как её молодая сменщица Катя, мать троих детей и оттого наверное, пышная, как сдобная булка, со сноровкой быстренько перетаскивала нужные для ужина продукты из склада, при этом пыхтела как самовар.
— Люда, — обратилась Петровна к мойщице посуды, я к медсестре схожу. Что-то мне совсем плохо.
— Иди! — крикнула Люба, после завтрака усердно драившая моечную ванну дешёвым и вонючим порошком, от которого у неё сильно першело в носу.
Каморка медсестры ютилась в самом тёмном и холодном крыле спального блока. Полки в кабинете были плотно заставлены папками. Старый пожелтевший холодильник «Минск» урчал и часто трясся точно припадочный.
— Одну минуточку посиди милая, — ласково обратилась к пришедшей Галине Петровне похожая на старинную фарфоровую куколку, пожилая, но всё ещё красивая медсестра.
Она как раз заканчивала осматривать последнего очень высокого и крепкого подростка, с недобрым прищуром тёмных глаз.
— Вот Бычков, выпьешь ещё таблетку на ночь, понял? От твоей аллергии должно помочь. И не чешись, терпи милый, — добавила женщина, замечая, что мальчишка снова тянет свои толстые пальцы к расчёсанным до крови предплечьям.
— Иди, иди Бычков не глазей, аскорбинка на прошлой неделе закончилась, — строго сказала медсестра и закрыла за ним дверь.
— Дурдом какой-то, — выдохнула медсестра. — Я уже с ног сбилась. У всех сегодня поголовно, или чесотка, или аллергия. Запас супрастина извела. Ну, да ладно, — выдохнула она и ласково улыбнулась и спросила у Галины, сидящей на деревянном стуле, возле письменного стола: