Гниль
Шрифт:
Сегодня завхоз лично должен был спуститься в подвал, так как пропойца Медведев после юбилея жены выпавшего как раз на минувшие выходные: в понедельник с утра на работу так, и не явился.
Она вздохнула, картошка запаздывала, а её ещё нужно было почистить, чтобы не запороть завтрак.
Повариха уже протёрла плиты и раздачу, а дверь так и не скрипнула.
Вскоре стихли голоса трудных подростков, и высокие двухстворчатые двери столовой закрыли.
На кухне кроме Галины Петровны осталась трудолюбивая и чистоплотная, но, тощая как таранка — Люда, мойщица посуды.
Странно,
Повариха упрёла руки в бока и выпила тёплого чая. Она негодовала. Василий в работе зарекомендовал себя как человек хоть и пьющий, но к любому делу — ответственный. Может, что-то случилось?
Она подождала ещё пятнадцать минут, за это время развесила сахар. Затем женщина накинула на белый халат залатанную на рукавах фуфайку, переобулась и вышла в тёмный двор.
Пристройка завхоза располагалась рядом с котельной. Свет в окнах не горел. Дверь оказалась не заперта. Повариха вошла внутрь и громко произнесла
:- Василий? — Ответа не последовало, но женщина заглянула в его рабочий кабинет, удивившись царившему на столе беспорядку: чашка на столе накрыта крышкой, точно Трещоткин только что вышел. Что-то было не ладно.
Галина Петровна решила самостоятельно разобраться, в чём собственно дело и сперва наведаться в подвал.
В слякоти подтаявшего снега её резиновые сапоги то и дело скользили и чавкали, издавая смешной звук. Шпок-шпок. Фонари у высокого блочного забора с проволкой сверху, на которую подавался ток, уже загорелись, как и окна в спальном корпусе, где проживали подростки.
Она свернула налево, возле мусорных ящиков и оказалась у овощехранилища.
Дверь в подвал была открыта. Ключ торчал в замке с широкой дужкой.
Повариха открыла дверь, окидывая взглядом кутающиеся в темноту ведущие вглубь подвала бетонные ступени. Спускаться, если честно женщине не хотелось.
Она сделала шаг вперёд, стала на узкую площадку и дернула вверх ручку рубильника, подающего свет. Внизу зажглась одинокая лампа.
Галина Петровна стала спускаться, как внезапно резкий запах гнили ударил в нос, вызывая отвращение. С каждой пройденной ступенькой воздух наполнялся духом тухлятины всё сильнее. Пахло так, точно кто-то сдох и уже разлагался. Повариха была в этом уверена, потому что за годы работы на кухне не раз находила в кладовой мёртвых от крысиного яда грызунов.
Спустившись, Галина Петровна увидела краешек белых ведер, стоящих возле начатого мешка с картошкой. Женщина облегчённо вздохнула, потому что теперь ей не нужно было углубляться внутрь огромного подвала. Значит, Василий был здесь, затем всё бросил, что на него совсем не похоже, но факты говорили об обратном.
Чтож, она ещё ему это припомнит, решила женщина и быстренько наложила из мешка в вёдра картофельные клубни, затем поспешила вытащить вёдра на поверхность. И только покинув овощехранилище и закрыв за собой дверь, Галина Петровна ощутила небывалое облегчение, причину которого так и не могла себе объяснить.
— Я всё помню, дебилы
Толстый Чебурек вскочил со скамейки первым и начал что-то лепетать, заливаясь нездоровым малиновым цветом, вызывая у Быка и его прихвостней, которые стояли в очереди на раздаче раскатистый смех. Его друг Пашка Воробьёв, чудак из чудаков любивший яркие вещи, научную фантастику, а также имевший ловкие руки, за что сюда и загремел, вздрогнул, уставился на Быка ненавидящим взглядом, аж желваки заиграли на лице мальчишки, но наконец, выдавил из себя:
— Гад ты, ах гад же, что творишь! — Бык наклонился над столом со своего почти двухметрового роста и насмешливо переспросил:
— Чего? — а затем двинул Воробьёва ложкой по руке сжимающей кусочек хлеба. Затем Бык переключил внимание, на Чебурека заставляя того своим властным взглядом присесть на скамейку и уткнуть глаза в тёмный чай в стакане.
Руки Воробьева от злости сами собой затряслись, в уме он гневно подбирал слова, но ноги отказывались подчиняться мысленному приказу встать и сделать хоть что-нибудь.
Он видел, как дружки Быка смеются и показывают на них обоих с Генкой пальцем, точно на голимых лохмачей.
Не дождавшись от Воробьёва ответа, Бык с приторной улыбкой заправского садиста, наконец, отошёл от их стола и направился к своим дружкам.
Чебурек почти что плакал. На полу в осколках тарелки лежала порция картофельного пюре и котлета. Он понимал, что сегодня будет голодным и так промается до обеда, потому что по плану было объявлено, всем отрядам ехать на стройку, где придётся кирпичи таскать и цемент грузить, такое вот распоряжение директора. Поэтому Генка, вздохнув и не поднимая взгляда со стола, с горя стал пить остывший чай, радуясь, что Бык не выбросил на пол вместе с завтраком и его намазанную маслом булку.
— Ешь и мой бутерброд кореш, — предложил Воробьёв, потому что его из-за почечной недостаточности не допускали к строительным работам. К тому же злость начисто отбила у него и без того слабый аппетит.
— Не, не надо ты и так хлипкий, что былинка, ещё ветром сдует, — заботливо пробурчал Чебурек и стал пить чай, вздыхая и завистливо поглядывая на уминающих вкусный завтрак пацанов сидящих за соседними столиками.
Воробьев задумчиво жевал свою булку, давился сладким чаем. «Ничего, ничего» утешал он себя. «Поживём, увидим» Бык, кто ещё смеяться последним будет.
Он проглотил последний кусок булки и допил чай.
Часы на потрескавшейся стене столовой, окрашенной в цвет детской неожиданности ходом стрелок отметили пол восьмого утра. Ещё десять минут до отбоя. Затем, Пашку отправят к трудовику, а Чебурек и большинство подростков из трудколонии поедут на стройку.
Воробьев вздохнул. Он плохо спал ночью, потому что кто-то из шайки Быка утащил его тёплое одеяло — и мальчишке пришлось довольствоваться тонким летним.
Когда закончился завтрак, за большим окном на пол стены, расположенным возле раздаточной ещё только едва рассвело.