Гипнотизер
Шрифт:
К тому времени, когда листва деревьев на площади Блумсбери превратилась в червонное золото и начала опадать, смешиваясь с дорожной грязью и старыми газетами, они нашли солидное банковское учреждение, которому и доверили свои сбережения. Они переехали в большой дом у площади Блумсбери, на Бедфорд-плейс; именно в такой дом и мечтала в свое время перебраться Корделия, когда была еще маленькой девочкой. Когда она выглядывала из высоких красивых окон, ей открывался вид на памятник мистеру Фоксу, который много лет назад показал себя истинным джентльменом по отношению к ее матери и тетушке.
На этот раз они переехали как будто навсегда. Рилли забыла о своих сердечных делах и полностью посвятила себя работе. В доме было бесчисленное множество спален. Туалетные комнаты с кранами. За домом был разбит сад:
— Я буду читать ей газеты после полудня, — объявила Регина, которая долго противилась переезду, но в конце концов согласилась, узнав, что в доме установлены туалеты. — Она всегда любит слушать, как я читаю.
Корделия поселилась на среднем этаже. Посетителей принимали на первом, рядом с кабинетом Рилли и маленькой гостиной, окна которой выходили в сад. Несмотря на горячие протесты Рилли («Я могу делать всю домашнюю работу, — это меня совершенно не обременит»), было решено нанять слуг. В доме была кухня, размещавшаяся на самом нижнем этаже. В качестве прислуги они наняли двух горничных. Швейцара не пригласили, решив, что гораздо важнее садовник-плотник.
Таким образом, Корделия заставила себя сказать «прощай» старым комнаткам на Литтл-Рассел-стрит (где они постарались, предварительно уведомив хозяина о переезде, заменить поврежденные половицы). Хозяин (внук того господина, с которым имела дело еще Хестер), конечно, попытался взять с них дополнительную плату, но Корделия с царственным видом заплатила ему только треть затребованной суммы, сказав, что те прогнившие половицы следовало заменить давным-давно. (Они с Рилли не раз обсуждали, мог ли портвейн, который постоянно проливался на пол, способствовать такому мощному разрушению дерева.)
Корделия несколько раз вздохнула, чтобы не разрыдаться, и наконец сняла с потолка старые стеклянные звезды. Она думала о Кити и Хестер, о том, что значил для них этот подвальчик. Собирая подсвечники, книги и снимая зеркала, а также неизменного Альфонсо, Корделия нежно разговаривала с призраками прошлого. Она говорила себе и вещам, что переезжает совсем недалеко и ни за что не покинет Блумсбери, потому что это ее родина. Вдруг ее осенила мысль: «Я должна называть себя мисс Престон, это мой долг перед родными». Уходя из подвальчика, Корделия даже помахала мраморным Альфонсо в сторону пятидесятидвухлетнего настоятеля храма, который как раз проходил мимо, — тот сделал вид, что не одобряет ее поступка, но выглядел смущенным.
Сначала новая обстановка подавляла их, особенно поражали огромные окна в комнатах, где они принимали посетителей. Но ставни и шторы по-прежнему скрывали свет за окнами, когда этого требовали обстоятельства, и они решили приобрести новые звезды и еще больше зеркал, задрапировав их разноцветными шалями. Дубовый пол в этой комнате был покрыт прекрасным ковром. Вскоре они обрели вкус к роскоши и купили настоящую люстру и красивую мебель. Альфонсо тоже некоторым образом приобщился к новой обстановке — теперь он «восседал» на большом столе с витыми ножками. Однако Корделия решила не менять стиля своей одежды, оставшись верной простым фасонам. Корделия ничем не напоминала женщину в тюрбане и шелках, которая утверждала, будто видит свою мать, поселившуюся после смерти в Африке. Подруги долго решали, на чем остановиться: на арфе или на пианино. Они чувствовали, что флейта выглядела лучшим фоном, особенно если вспомнить впечатление, которое произвели на них оркестры с участием скрипачей и искусственные раскаты грома на приеме у других гипнотизеров. Корделия решилась на откровенный разговор с месье Роландом о гипнофренологии,
Наконец они установили бронзовую табличку на двери на Бедфорд-плейс. Она была очень маленькой, почти незаметной. На ней было написано: «Мисс Престон, гипнотизер». Однако слава Корделии (как бы она себя ни называла — гипнотизером или наставницей молодых леди) распространилась столь широко, что она могла выступить под каким угодно именем и бронзовая табличка не играла никакой роли: клиенты, новые и старые, шли потоком.
Они настойчиво предлагали комнаты месье Роланду, но тот вновь и вновь отказывался.
— У меня есть комнаты в Кеннингтоне, ко мне приходят мои собственные клиенты, — возразил он. — Но, конечно, я с удовольствием буду посещать вас, если я все еще желанный гость в вашем доме.
Особенно добр он был с Рилли и иногда по вечерам просил ее сыграть на флейте.
— Вы чудесно играете, Рилли, — сказал он, делая вид, что не замечает печали в ее глазах.
Корделия была частой гостьей в доме месье Роланда, обсуждая с ним приобретенный опыт. Она все более уверялась в том, что обладает способностью к гипнозу, хотя продолжала говорить с парами о любовных импульсах и зоне родительской любви, исследовать особенности строения головы. Некоторые молодые леди испытывали настоящий страх при мысли о том, что им предстоит пережить в первую брачную ночь. Тогда Корделия погружала их в транс, стараясь соблюсти максимальную деликатность. Потом она приводила их в чувство, и они обретали покой, после чего Корделия, используя самые простые слова, рассказывала барышням о супружеских отношениях. Затем к ней начали приходить те, кто испытывал физическую боль, и она, нервничая поначалу, постепенно поверила в свои возможности. Она с удивлением замечала, что временами переживает чужие страдания, как свои собственные. Корделия объяснила это месье Роланду, и он внимательно выслушал ее, согласно кивая головой.
Однажды в воскресенье, уже стоя у двери в их новый дом, он взглянул на простую бронзовую табличку, на которой было написано: «Мисс Престон, гипнотизер», и улыбнулся. Осеннее солнце отсвечивало на металле, и тот словно искрился.
Корделия на мгновение задержала руку месье Роланда, затянутую в перчатку, в своей, и сказала:
— Я хотела бы проводить вас немного. Сегодня чудесный день.
Она вернулась за шляпкой и перчатками, и они отправились к реке. На улице было полно народу: все высыпали на воздух, наслаждаясь великолепной погодой. Они прогуливались, лишь изредка обмениваясь какими-то фразами, храня молчание, которое принято между людьми, давно и хорошо знающими друг друга. Они спускались по Друри-лейн, солнечные лучи пробивались между зданиями, и Корделия посмотрела на театр, отстроенный после пожара. Он стоял, как и в былые времена, когда ее мать была актрисой. Корделия невольно задумалась, вспоминая те дни, когда была успешной и юной, а затем представила себе, как Кити и Хестер, тринадцатилетние девочки, выступали в спектаклях.
— Месье Роланд!
— Да, моя дорогая.
— Я хочу спросить кое о чем.
Корделия все не отводила взгляда от огромного здания: на мгновение ей почудилось, что она ощущает запах гусиного жира и масла в фонарях. Он услышал ее легкий вздох. Что в нем было? Сожаление? Воспоминание? Трудно сказать.
Она двинулась вперед.
— Когда я была актрисой и работала с мистером Кином, иногда, совсем редко, происходило что-то необычное.
Корделия заколебалась, пытаясь подобрать нужные слова.
Гоголь в воспоминаниях современников
Серия литературных мемуаров
Документальная литература:
критика
рейтинг книги